Глава 10
Зима в дельте — не мороз. Не снег по пояс, не вой метели. Зима в дельте — это сырость, которая забирается под кожу и живёт там, как паразит. Холодный ветер с Каспия, ледяная корка на протоках по утрам, тающая к полудню. Грязь, которая не высыхает, не замерзает — просто стоит, жидкая, вечная, по щиколотку.
Артём мёрз. Тело Тимура — степное, привыкшее к сухому холоду — не справлялось с влажным. Рана на боку затянулась, но в сырости ныла, напоминая о себе каждое утро, когда он поднимался с кошмы и первые десять шагов шёл согнувшись, пока мышцы не разогревались.
Аваг мёрз сильнее — южанин, дербентский. Кутался в три халата, ругался по-армянски и работал. Каждый день, с рассвета до темноты. Порох — его одержимость, его молитва, его проклятие.
Селитры не хватало.
Это было как железо в первый месяц — базовый ресурс, без которого всё остальное не имело смысла. Фарид привёз из города ещё пятнадцать фунтов — грязных, кожевенных, с примесью соли и глины. Аваг чистил, перекристаллизовывал, сушил. Из пятнадцати фунтов грязной получалось шесть-семь чистой. Из семи фунтов селитры, с серой и углём, — четыре фунта пороха. Из четырёх фунтов — две гранаты. Или одна большая мина.
— Нужна своя селитра, — сказал Аваг. — Много. Постоянно. Не с базара — там кончится, и Фарид привлечёт внимание.
— Навозные ямы, — сказал Артём.
— Навозные ямы — дрянь. Медленно, грязно, выход — капли. Нужны селитряницы. Настоящие.
— Что это?
Аваг присел и нарисовал на земле. Яма — длинная, неглубокая. Слои: навоз, зола, земля, солома. Сверху — навес от дождя. Поливать мочой — регулярно, раз в три дня. Ждать. Полгода. Через полгода — белый налёт на стенках. Селитра. Чистая, хорошая, бесконечная.
— Полгода? — переспросил Артём.
— Полгода минимум. Может — восемь месяцев. Химия не торопится, нойон.
Полгода. Заложить сейчас, в декабре — получить к лету. Как раз когда Черемисинов придёт со вторым походом. Если вообще получится — я не химик, Аваг не химик, мы оба работаем по обрывкам знаний.
— Закладывай, — сказал Артём. — Десять ям. Двадцать. Сколько сможешь.
— Мне нужны люди. Копать, таскать навоз, поливать. Каждый третий день — поливать.
— Будут.
Артём выделил четверых — не воинов, а женщин из семей ремесленников. Работа — тяжёлая, вонючая, непонятная. Они копали, таскали, поливали и смотрели на Авага как на безумца. Армянин не замечал. Он ходил между ямами с видом садовника, проверяющего грядки, нюхал землю, трогал стенки, что-то бормотал.
Хасан, увидев ямы, сказал одно слово: «Сумасшедшие.» И ушёл к наковальне.
Порох, который был — те четыре фунта из базарной селитры, — Аваг берёг как ребёнка. Хранил в кожаном мешке, в сухом углу кузни, обложенном камнями. Раз в три дня — проверял: не отсырел ли, не слежался ли. Зернёный — крупинки размером с просяное зерно, серые, шершавые на ощупь.
Артём попросил его сделать вторую гранату.
Первая — та, что испытали на пустом островке, — была прототипом. Грубая оболочка, слабый заряд, фитиль в пять секунд. Артём хотел лучше.
— Стенки тоньше, — сказал он, стоя над верстаком, где Аваг раскладывал инструменты. — Первая была слишком толстая — половина энергии ушла на разрыв корпуса. Тоньше стенки — больше осколков, дальше разлёт.
— Тоньше — лопнет в руках, — возразил Аваг. — При ковке, при начинке, при переноске. Это не замок — это бомба. Одна трещина — и мы оба на небесах.
— Значит, ковать аккуратнее.
— Нойон, — Аваг посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Я кую аккуратно. Всегда. Но железо — не глина. Оно не прощает.
Они спорили два дня. Артём рисовал — Аваг перечёркивал. Аваг предлагал — Артём браковал. Хасан, сидевший рядом за своей наковальней, слушал и однажды, не поворачивая головы, сказал:
— Два корпуса. Один в другом.
Оба замолчали. Повернулись к старику.
— Внутренний — тонкий, — продолжил Хасан, не отрываясь от пружины. — Порох и железо — внутри. Внешний — толстый, крепкий. Держит форму, не лопнет. При взрыве — внутренний рвётся первым, осколки бьют в стенки внешнего, внешний лопается следом. Два слоя осколков.
Тишина. Аваг смотрел на Хасана. Артём смотрел на Хасана. Старик бил молотом, не обращая внимания.
— Для деревенщины, — сказал Аваг медленно, — это неплохо.
Хасан не ответил. Но Артём видел: уголок рта — тот, что ближе к рабочему глазу, — чуть дёрнулся. Почти улыбка.
Двойная оболочка. Я не додумался. Аваг не додумался. Хасан — ковавший подковы тридцать лет — додумался. Потому что знает железо. Не теорию, не формулы. Железо.
В Кубинке Семёныч однажды предложил решение проблемы вибрации, которое противоречило всем расчётам, — и работало. Когда спросили почему, он пожал плечами и сказал: «Металл так хочет.»
Металл так хочет.
Вторая граната — двойная оболочка — была готова через неделю.
Аваг ковал внутренний корпус: тонкий, как яичная скорлупа, из самого мягкого железа. Хасан — внешний: толще, крепче, с двумя половинками, которые стягивались железной полосой. Между ними — зазор в палец. Внутренний — заполнялся порохом и обрезками. Фитиль — через отверстие во внешнем корпусе, загнутый, чтобы искра не попала раньше времени.
Тест — на том же пустом островке, в тот же ветреный день.
Артём, Аваг, Тулен, Арслан. Четверо. Отошли на пятьдесят шагов — дальше, чем в первый раз.
— Если стенки слишком тонкие, — сказал Аваг, поджигая фитиль, — мы узнаем об этом по-плохому.
Фитиль горел. Четыре секунды — Аваг укоротил.
Взрыв.
Не хлопок — удар. Тяжёлый, грудной, как будто великан ударил кулаком в землю. Столб грязи, дыма, камней. И — звук, которого не было в первый раз: свист. Тонкий, злой, множественный. Осколки.
Что-то ударило в камыш справа от Артёма — в тридцати шагах. Что-то чиркнуло по воде в сорока. Что-то — Тулен вздрогнул и посмотрел на левое плечо — ткнулось в ткань халата и упало на землю. Маленький кусок железа, размером с ноготь.
— Сорок шагов, — сказал Артём. Голос хрипел — уши заложило от взрыва.
Тулен поднял осколок. Посмотрел на дырку в халате — ткань пробита, кожа под ней — царапина, не больше.
— На излёте, — сказал он. — Двадцать шагов — убило бы.
— Двадцать шагов — убило бы, — подтвердил Артём.
Аваг подошёл к воронке. Не воронке — вмятине в земле, глубиной по колено, шириной в два шага. Вокруг — разбросанные куски внешней оболочки. Крупные, рваные. Внутренней — не было. Испарилась. Превратилась в те самые осколки, что свистели мимо ушей.
— Двойная оболочка работает, — сказал Аваг. И в его голосе Артём услышал то, чего не ожидал: не гордость, не страх. Печаль. Тихую, глубокую, застарелую. Мастер, который всю жизнь строил замки, смотрел на дело своих рук — оружие, которое разрывает людей, — и видел что-то, о чём не говорил.
— Аваг, — сказал Артём.
— Работает, — повторил армянин. И пошёл обратно к лодке.
Обратно плыли молча. Артём сидел на корме, Тулен грёб, Аваг — на носу, отвернувшись. Арслан — посередине, с выражением человека, который видел нечто новое и не решил, нравится ему это или нет.
Тулен грёб ровно, без усилия — привык, руки работали сами. Не поворачиваясь, сказал:
— Сколько ты можешь сделать таких к весне?
— Зависит от пороха, — ответил Артём. — С тем, что есть, — ещё три, может четыре. Если селитряницы дадут урожай к лету — десять, пятнадцать.
— А если не дадут?
— Тогда — четыре. И двадцать пять самострелов. И сто двадцать человек, из которых шестьдесят могут держать оружие.
— Против скольких?
— Черемисинов вёл три тысячи. Не тридцать — три. Второй поход был легче. Но три тысячи — это три тысячи.
Тулен перестал грести. Лодка скользила по инерции, вода журчала за бортом.
— Шестьдесят против трёх тысяч, — сказал он.
— Мы не будем драться с тремя тысячами. Мы будем прятаться, пока они проходят. Как в первый раз. Но в этот раз — если кто-то придёт к нам — мы будем готовы.
— А если придут не «кто-то», а все три тысячи?
— Не придут. Они идут на Астрахань, не на нас. Но могут послать отряд. Сотню. Полсотни. Проверить, зачистить. Вот для этого — гранаты. Самострелы. Ловушки. Не чтобы победить — чтобы было дорого. Чтобы воевода посчитал потери и решил: не стоит. Есть дела поважнее.
— Дорого, — повторил Тулен. — Ты хочешь, чтобы они заплатили за вход.
— Именно.
Тулен снова взялся за вёсла. Лодка двинулась дальше — мимо камышей, мимо серой воды, мимо тихого мира, который через несколько месяцев мог перестать быть тихим.
Декабрь перешёл в январь. Январь — в февраль. Дельта дышала сыростью, и жизнь шла по расписанию, которое Артём установил с армейской жёсткостью.
Утро — дозоры, проверка постов, доклад Тулена. Первая половина дня — кузня: Хасан и два подмастерья ковали пружины и болты, Ибрагим с плотником — рамы и ложа. Аваг — отдельно, за камышовой стенкой — работал с порохом и оболочками. Обед — общий котёл, рыба, каша из привозного зерна. Вторая половина дня — тренировки: Тулен и Юнус гоняли нукеров по новой тактике.
Артём придумал тактику в октябре — ночами, лёжа на кошме, вспоминая учебные видео из Кубинки и рассказы инструкторов о штурмовых операциях. Адаптировал — грубо, с потерей девяноста процентов сложности, но то, что осталось, работало.
Три принципа.
Первый: никогда не стоять, где стоишь. Выстрел — смена позиции. Два выстрела — другая позиция. Самострелы на треногах позволяли это: поставил, выстрелил, перебежал к следующему. Не лучник, привязанный к одному месту, — стрелок, которого невозможно поймать.
Второй: огонь и движение. Пока одна группа стреляет — вторая перемещается. Поочерёдно, как зубцы шестерни. Враг не знает, откуда бьют — спереди? Справа? Из камышей?
Третий: ловушки. Растяжки на тропах, мины на бродах — не чтобы убить всех, а чтобы замедлить. Замедленный враг — предсказуемый враг. Предсказуемый враг — мёртвый враг.
Тулен схватывал быстро. Юнус — медленнее, но с яростью, которая компенсировала. Нукеры — ворчали, потому что новая тактика требовала бегать, падать в грязь, ползать по камышам и делать то, что степные воины считали позорным: прятаться. Бату — после третьей тренировки, весь в грязи, мокрый, злой — сказал вслух то, что думали многие:
— Мы — воины или ящерицы?
— Ящерицы, которые кусают и уползают, — ответил Артём. — Ящерицу нельзя поймать. Воина — можно.
Бату сплюнул. Но на следующую тренировку пришёл.
В конце февраля Фарид привёз две новости. Одну — ожидаемую. Вторую — нет.
Ожидаемая: Дервиш-Али открыто принял крымского мурзу в качестве советника. Русский гарнизон в крепости — напряжён, но пока держится. Воевода отправил гонца в Москву.
— Когда ответ придёт? — спросил Артём.
— Месяц, — сказал Фарид. — Может, два. Москва далеко.
Месяц-два на ответ. Потом — сборы, поход. Весна — лето. Черемисинов будет здесь к июлю, может, к августу. Пять месяцев.
Вторая новость:
— Русские знают про тебя, — сказал Фарид.
Артём замер. Повязка на боку — почти зажившая — вдруг натянулась, как будто рана открылась заново.
— Что знают?
— Не всё. Десятник, который приходил летом, — помнишь? Рябой. Он написал в доклад: на восточной протоке нойон, хорошо вооружён, ведёт торговлю. И Саид. Саид рассказал — не знаю что, но рассказал. Русский сотник — тот, рыжебородый — вызвал толмача Касима и спрашивал: «Кто такой Кара-Тимур? Почему он контролирует протоку? Сколько у него людей?»
— Касим ответил?
— Касим — старый лис. Сказал: мелкий нойон, рыбак, безобидный. Но сотник не поверил. Сказал: «Безобидные не контролируют протоки.»
Они начинают интересоваться. Не сейчас — сейчас у них Дервиш-Али и его предательство. Но когда разберутся с ханом — вспомнят. «Кто такой Кара-Тимур? Почему он контролирует протоку?»
Окно сужается.
— Фарид, — сказал Артём. — Мне нужна информация. Точная. Когда русские начнут двигаться — я должен знать за неделю, минимум. Не за день — за неделю.
— Это стоит денег. Слуги в крепости берут серебро за каждое слово.
— Плати. Сколько нужно — плати.
Фарид кивнул. Потом — тихо, как всегда, когда говорил важное:
— Дядя передаёт: весенний караван будет большим. Семь купцов. Все хотят через восточную протоку. Десятина — сорок динаров, может, пятьдесят. И железо — десять пудов.
Десять пудов. Сто шестьдесят килограммов. Больше, чем всё, что у нас было до сих пор.
— Когда?
— Апрель. Лёд сойдёт — и сразу.
— Передай дяде: мне нужна не только селитра. Сера. Свинец. Медная проволока. И — если найдёт — ртуть.
— Ртуть?
— Ртуть.
Фарид посмотрел на него с выражением, которое Артём уже хорошо знал: «Я не спрашиваю зачем, но запоминаю, что ты просил.»
Ртуть — для детонаторов. Гремучая ртуть — ртуть плюс азотная кислота. Азотной кислоты нет. Но ртуть — начало. Может, Аваг придумает другой путь. Может — нет. Но нужно пробовать.
Март. Лёд на протоках треснул, пошёл, развалился. Вода поднялась — весенний паводок, дельта расширилась, затопила низкие острова. Тайный островок выдержал — Артём ещё осенью приказал насыпать вал из глины и камней по периметру. Вода подошла к валу, лизнула, отступила.
Селитряницы — те двадцать ям, заложенные в декабре, — стояли под навесами, мокрые, вонючие, бесполезные. Аваг проверял их каждую неделю. В феврале — ничего. В марте — первый белый налёт на стенках трёх ям.
— Рано, — сказал Аваг, разглядывая кристаллы. — Ещё два-три месяца до сбора. Но идёт. Процесс идёт.
— Сколько будет?
— Не знаю. Если все двадцать дадут — может, тридцать фунтов чистой. За сезон. Потом — больше, ямы набирают силу со временем.
Тридцать фунтов селитры — двадцать фунтов пороха — десять гранат. Или пять мин, больших, закопанных на бродах. Или — комбинация: три мины и четыре гранаты.
К июлю. Если Черемисинов придёт в августе — хватит. Если раньше — нет.
— Аваг, — сказал Артём. — Фитиль. Ты говорил — подумаешь.
Армянин кивнул. Вытащил из кармана — из того бездонного кармана халата, в котором у него жили инструменты, обрезки, куски проволоки и, кажется, вся его жизнь, — маленький предмет. Деревянный цилиндр, размером с палец. На одном конце — глиняная затычка. На другом — маленький молоточек на пружине, удерживаемый верёвочной петлёй.
— Что это? — спросил Артём, хотя уже понимал.
— Ударный замок. — Аваг повертел устройство в пальцах. — Внутри — порох, маленькая горсть. Затычка на конце — с кремнем. Дёргаешь петлю — молоточек бьёт по кремню — искра — порох — огонь.
— Не фитиль.
— Не фитиль. Мгновенно. Дёрнул — горит.
— Для гранаты?
— Для чего угодно. Вставляешь в отверстие оболочки вместо фитиля. Дёргаешь верёвку — и бросай.
Артём взял устройство. Лёгкое, простое — дерево, пружинка, кремень. Принцип кремнёвого замка, который в Европе появится через несколько десятилетий, а здесь — собран руками армянского мастера из Дербента на островке в дельте Волги.
— Работает? — спросил он.
— Трижды из четырёх. Четвёртый раз — кремень не даёт искру. Нужен лучший кремень.
— Найдём. — Артём повертел устройство. — Аваг, это… это меняет всё.
— Я знаю, — сказал армянин. Без улыбки. — Поэтому я не спал три ночи.
Ударный замок. Не фитиль — мгновенное воспламенение. Для гранаты — дёрнул и бросил, без ожидания, без пяти секунд, за которые враг может убежать. Для мины — привязал верёвку к колышку, наступил — рвануло.
Нет. Не так. Для мины — нужен механизм, который срабатывает от давления. Не верёвка — пластина, на которую наступаешь. Пластина давит на молоточек. Молоточек бьёт по кремню.
Нажимная мина.
— Аваг, — сказал Артём. — Можешь сделать такой же, но чтобы срабатывал не от верёвки, а от нажима сверху?
Аваг посмотрел на него. Глаза — тёмные, усталые после трёх бессонных ночей, — медленно расширились. Он понял.
— Закопать в землю, — сказал он.
— Да.
— Кто-то наступает — и…
— Да.
Тишина. Аваг смотрел на свой ударный замок. На маленький деревянный цилиндр, который умещался в ладони.
— Могу, — сказал он. — Но это… нойон, это другое оружие. Не то, что бросаешь. Это — то, что ждёт. Год, два, десять. Лежит в земле и ждёт, пока кто-то наступит. Может — враг. Может — ребёнок.
— Мы будем ставить их там, где знаем, что пойдёт враг. И убирать, когда опасность пройдёт.
— А если забудешь?
— Не забуду.
— Все так говорят.
Артём не ответил. Потому что Аваг был прав. Мины забывают. Мины остаются в земле на десятилетия и убивают детей, которые ещё не родились, когда их закопали. Он знал это — из новостей, из документальных фильмов, из проекта по разминированию, в котором его НИИ участвовало три года назад.
И ты всё равно это сделаешь. Потому что альтернатива — смерть. Не твоя — тех, кого ты взялся защищать.
— Сделай, — сказал он. — Три штуки. К апрелю.
Аваг кивнул. Убрал ударный замок в карман. Повернулся к верстаку.
Потом — не оборачиваясь:
— Нойон. Ты знаешь, что мы делаем?
— Знаю.
— Нет, — сказал Аваг. — Не знаешь. Я — знаю. Потому что я это делаю руками. Каждую оболочку, каждую пружину, каждый замок. Мои руки это помнят. И будут помнить.
— И?
— И ничего. Просто — помнят.
Он начал работать. Артём стоял и смотрел — и думал о руках. О руках Авага, которые тридцать лет делали замки — красивые, точные, сложные, — а теперь делали оружие, которое рвёт людей на части. О руках Хасана, которые ковали подковы, а теперь куют пружины для самострелов. О своих руках — тимуровских, молодых, загорелых, — которые три месяца назад чертили схемы дронов на экране компьютера, а теперь вымазаны в порохе и рыбьем жире.
Руки помнят. Да. Мои тоже.
Апрельский караван пришёл в срок.
Семь купцов. Хаджи-Мурад — во главе, как патриарх, на своей тяжёлой лодке, с неподвижными глазами и новым халатом — зелёным, парчовым, стоившим, вероятно, больше, чем весь улус Кара-Тимура.
Десять пудов железа. Три фунта серы. Четыре фунта свинца. Ртуть — нет, не нашёл, но обещал к осени. Медная проволока — двадцать локтей. И — Артём не просил, Хаджи-Мурад привёз сам — два мешка хорошего угля. Древесного, не камышового. Из кузни в Шемахе.
— Для твоего порошка, — сказал купец, кивнув на мешки. — Фарид говорит, ты жжёшь камыш. Камышовый уголь — дрянь. Этот — лучше.
— Откуда знаешь про порошок?
— Нойон, я торгую двадцать лет. Ты покупаешь селитру, серу и уголь. Я не глупый.
Артём посмотрел на него. Круглый купец стоял на берегу, и ветер трепал полу его нового халата, и в неподвижных глазах было то, что Артём уже видел однажды — в первую встречу: расчёт. Холодный, точный, безэмоциональный.
— Ты знаешь, что я делаю, — сказал Артём. Не вопрос.
— Я знаю, что ты делаешь оружие. Какое — не моё дело. Моё дело — чтобы восточная протока работала и десятина шла. Пока это так — мне всё равно, что ты там взрываешь на своём островке.
— А если русские спросят?
— Русские не спрашивают у купцов. Русские спрашивают у воевод. А воеводы — пока — заняты Дервиш-Али. — Хаджи-Мурад помолчал. — Но это «пока» — ненадолго.
— Знаю.
— Знаешь. Ты всегда знаешь. — Купец посмотрел на протоку, на камыши, на низкое весеннее небо. — Мой племянник говорит, что ты знаешь будущее. Я не верю в такое. Но я верю в людей, которые готовятся. А ты готовишься так, будто точно знаешь, когда начнётся шторм.
Артём не ответил. Хаджи-Мурад не ожидал ответа. Они стояли рядом, купец и нойон, и смотрели на воду, и каждый думал о своём, но думали об одном и том же: о времени, которого оставалось всё меньше.
— Десятина — пятьдесят два динара, — сказал Хаджи-Мурад. — За семь караванов. Плюс мой долг за Авага — можешь вычесть. Остаток — двадцать два. Серебром или товаром?
— Половина серебром. Половина — железом и порохом. Чистой селитрой, если найдёшь.
— Найду. К осени. Если доживём.
— Доживём.
Хаджи-Мурад усмехнулся — впервые за весь разговор.
— Мне нравится твоя уверенность, нойон. Даже если она — ложь.
— Она не ложь.
— Тем лучше.
Вечером — после разгрузки, после расчётов, после того как последний купец ушёл вниз по протоке — Артём сидел в кузне и смотрел на десять пудов железа, лежавших штабелем у стены. Полосы — длинные, тяжёлые, тускло блестящие в свете масляной лампы. Сто шестьдесят килограммов. Больше, чем всё, что он имел за полгода.
Хасан стоял рядом. Смотрел одним глазом.
— Хорошее, — сказал он. — Шемахинское. Лучше персидского.
— Лучше?
— Чище. Меньше шлака. Пружины из него — будут петь.
— Сколько самострелов сделаешь?
Хасан прикинул — губы шевельнулись, считал.
— Если всё пустить — тридцать. Может, тридцать пять. Плюс болты — по сорок на каждый. Плюс оболочки для бомб — ещё пять-шесть.
— Времени — четыре месяца. До августа.
— Четыре месяца. — Хасан покачал головой. — Тяжело. Но…
Он не договорил. Взял полосу железа, взвесил в руке, положил на наковальню. Провёл пальцами по поверхности — нежно, как по лицу ребёнка.
— Сделаю, — сказал он.
Артём кивнул. Вышел из кузни. Ночь — весенняя, тёплая, пахнущая водой и землёй. Звёзды — яркие, как всегда в дельте, без городской засветки. Тишина — почти полная, только плеск воды и далёкий крик птицы.
Он стоял и считал. Не в голове — на пальцах, как ребёнок.
К августу: тридцать самострелов. Пять-шесть гранат с двойной оболочкой. Три нажимные мины — если Аваг успеет. Селитра из ям — если процесс не подведёт. Сто двадцать человек. Шестьдесят — с оружием.
Против трёх тысяч.
Не против. Мимо. Мы — не цель. Мы — тень. Камыш. Вода. Ничего.
Но если тень обретёт зубы — даже тигр обойдёт стороной.
Из темноты вышла Айша-ханум. Молча встала рядом. Протянула пиалу — кумыс, тёплый, кислый. Артём выпил.
— Весна, — сказала она.
— Весна.
— Скоро?
Она не уточнила — что «скоро». Не нужно было.
— Скоро, — сказал Артём.
Мать кивнула. Забрала пиалу. Ушла.
Артём стоял один, и ночной ветер нёс запах пороха из кузни — слабый, горький, чужой для этого времени. Запах, которого здесь быть не должно. Запах будущего, которое он притащил с собой из мёртвой жизни.
Четыре месяца. Потом — шторм.
Он вернулся в кузню. Хасан уже бил молотом — первая полоса шемахинского железа, первая пружина из новой партии. Удар, искры, шипение.
Артём сел рядом и взял чертёж нажимной мины, который Аваг оставил на верстаке. Нужно было доработать спусковой механизм — молоточек слишком лёгкий, кремень не даёт искру с первого раза.
Работа. Четыре месяца работы. Потом — узнаем.
Молот Хасана бил ровно, как метроном. Как сердце.