Глава 12
Гонец от Фарида пришёл мокрым, грязным и на чужой лодке — свою бросил где-то на средней протоке, когда увидел русский патруль.
Артём стоял на причале и смотрел, как мальчишка — лет пятнадцать, худой, с дрожащими руками — карабкается на настил. Из его рта шёл пар: утро было холодным для июня, ветер с Каспия нёс сырость.
— Говори, — сказал Артём.
— Фарид-ага велел передать: Дервиш-Али выгнал русских из крепости. Вчера на рассвете. Гарнизон ушёл по Волге вверх. Город — под крымским мурзой.
Тулен, стоявший рядом, резко выдохнул.
— Всех выгнал?
— Всех. Пятьсот стрельцов. Без боя — просто закрыл ворота и сказал: уходите.
Раньше. На полгода раньше, чем я ожидал. Или — нет? Я не помню точных дат, я помню «1555–1556», а сейчас — лето 1555-го. Может, всё по расписанию. Может, я ошибся в хронологии.
Неважно. Факт: русский гарнизон ушёл. Дервиш-Али — с Крымом. Москва узнает через месяц. Ответ — через два. Поход — осень, или следующая весна.
Времени стало меньше. Насколько — не знаю.
— Ещё что-нибудь?
Мальчишка сглотнул. Кадык дёрнулся.
— Фарид-ага сказал: «Пусть нойон знает — крымский мурза спрашивал про восточную протоку. Кто контролирует, сколько людей, какое оружие.»
Артём не двинулся. Лицо — неподвижное, как у Хаджи-Мурада. Внутри — другое.
— Кто спрашивал? Крымец?
— Да. Мурза Кайтак. Он теперь — правая рука Дервиш-Али.
— И что Фарид ответил?
— Фарид-ага не отвечал. Спрашивали не его. Спрашивали на базаре, людей, купцов. Слухи идут.
Артём кивнул. Отпустил мальчишку — накормить, обсушить, отправить обратно ночью. Повернулся к Тулену.
Десятник молчал. Ждал.
— Собирай людей, — сказал Артём. — Юнуса, Бату, Арслана. Через час.
Совет — не в юрте, на берегу. Открытое небо, ветер, чтобы голоса не застревали в войлоке, где могут слышать лишние уши. Артём стоял, остальные сидели на корточках — привычка степи, не средневековые стулья.
— Дервиш-Али предал Москву, — сказал он. Без предисловий. — Крымцы в городе. Русские — ушли.
Юнус оскалился. Белые зубы, азарт.
— Наконец-то. Теперь — что?
— Теперь — хуже, чем было.
Юнус моргнул. Остальные — тоже. Артём видел на их лицах одно и то же: непонимание. Русские ушли — это же хорошо? Враг отступил?
— Русские ушли, — повторил Артём. — И вернутся. С армией. Большой. Злой. Потому что Дервиш-Али их унизил — выгнал без боя, при свидетелях. Москва такого не прощает. Когда вернутся — возьмут Астрахань уже навсегда. Никаких марионеток, никаких ханов. Крепость, гарнизон, воевода. Конец.
— Откуда ты…
— Знаю. — Артём оборвал Юнуса взглядом. — Но это — не главная проблема. Главная — крымский мурза Кайтак спрашивает про нашу протоку.
Тулен подался вперёд.
— Зачем?
— Затем, что Дервиш-Али строит оборону. Ему нужны союзники, ресурсы, люди. Восточная протока — торговый путь и позиция на фланге. Он захочет её контролировать.
— Пусть попробует, — Юнус положил руку на саблю.
— Юнус. У Дервиш-Али — крымская сотня плюс его собственные люди. Триста-четыреста сабель. У нас — шестьдесят пять. Арифметика.
— Тогда что?
Артём посмотрел на Тулена. Десятник сидел неподвижно, и по его лицу Артём видел: он уже считает. Те же расклады, тот же вывод.
— Два варианта, — сказал Тулен за него. — Присоединиться или спрятаться.
— Три, — поправил Артём. — Третий — договориться на своих условиях.
Бату, молчавший до сих пор, сплюнул в воду.
— Ты всегда договариваешься. С Исмаилом — договорился. С купцом — договорился. С русскими — договорился. Когда-нибудь кто-нибудь скажет «нет» — и что тогда?
Артём посмотрел на него. Бату — скептик, практик, мужик, который верит только тому, что видит. Он задавал правильный вопрос. Вопрос, на который у Артёма не было хорошего ответа.
— Тогда — самострелы, — сказал он.
— Вот, — Бату кивнул. — С этого бы и начинал.
Посланник Дервиш-Али пришёл через неделю. Не мурза Кайтак — помельче: молодой крымец в дорогом халате, с двумя всадниками охраны, на лошадях, которые стоили больше, чем весь скот улуса.
Артём принял его в основном лагере — видимом, мирном, рыбацком. Юрты, сети, женщины у котлов. Ни одного самострела на виду, ни одного нукера в доспехе. Тулен и десять человек — в камышах, в ста шагах, с оружием. На тропе — растяжка. На случай.
Крымец сел напротив Артёма, принял кумыс — не поморщился, вежливый — и заговорил.
— Хан Дервиш-Али, да продлит Аллах его дни, приглашает Кара-Тимура, нойона восточной дельты, присоединиться к защите Астрахани от неверных. Крым обещает поддержку. Вместе — устоим.
Гладко. Заученно. Артём слушал и смотрел не на слова — на лицо. Молодой, уверенный, с той особой крымской надменностью, которая говорит: мы — наследники Золотой Орды, а вы — пыль.
— Какую поддержку обещает Крым? — спросил Артём.
— Войско. Пять тысяч. Девлет-Гирей лично.
Пять тысяч. Девлет-Гирей. Это — ложь. Или — полуправда. Крымский хан не пришлёт пять тысяч в дельту Волги — ему нужны люди на своих границах, против Литвы, против ногайцев. Пришлёт тысячу, может — полторы. И придут они поздно. Когда русские уже будут у стен.
Я это знаю из истории. Крым обещал и не выполнил. Дервиш-Али остался один.
Артём не стал говорить это вслух. Вместо этого:
— Что хан хочет от меня?
— Воинов. Сколько можешь. Провиант. И — контроль восточной протоки для снабжения. Крымские корабли пойдут с юга, с Каспия. Им нужен безопасный проход.
Вот. Вот зачем он спрашивал про протоку. Не для обороны — для снабжения. Крымское подкрепление — если придёт — пойдёт морем через Каспий и вверх по дельте. Восточная протока — идеальный маршрут мимо русских застав.
Он хочет мою протоку. Не меня — протоку.
— Я подумаю, — сказал Артём.
Крымец нахмурился.
— Хан не привык ждать.
— Хан подождёт. Решение о судьбе моих людей я принимаю не за кумысом.
Крымец посмотрел на него — с тем выражением, которое Артём уже научился читать: переоценка. Мелкий нойон, рыбак, камыши — а говорит, как равный. Непонятно. Настораживает.
— Три дня, — сказал крымец. — Через три дня хан ждёт ответа.
Он встал, сел на коня и уехал. Двое всадников — за ним. Копыта прочавкали по грязи и стихли.
Тулен вышел из камышей.
— Ну?
— Нет, — сказал Артём.
— Нет — что?
— Нет — мы не присоединяемся. Дервиш-Али — мертвец. Крым не придёт. Русские придут. Кто будет рядом с Дервиш-Али, когда Черемисинов войдёт в город, — умрёт с ним.
— Ты уверен?
— Да.
Тулен помолчал. Потом — тихо, глядя в сторону, куда ушли крымцы:
— А если ошибаешься? Если Крым придёт? Пять тысяч — это сила. С ними и с нашими — можно держать город.
Артём остановился. Повернулся к Тулену. Десятник не смотрел на него — смотрел на протоку, на камыши, на горизонт, за которым где-то лежал Крым.
— Тулен. Ты хочешь пойти с ними?
Пауза. Длинная. Вода плескала о причал.
— Мой отец был рабом, — сказал Тулен. — Ногайцы взяли его в набеге. Твой отец — отец Тимура — выкупил. Дал свободу, дал место. Я всю жизнь — благодарен. Всю жизнь — верен. Но…
Он замолчал.
— Но? — Артём ждал.
— Но иногда верность — это не соглашаться. Иногда — это сказать: «Ты можешь ошибаться.»
— Говори.
— Ты знаешь много. Больше, чем должен. Откуда — я не спрашиваю, давно не спрашиваю. Но ты не знаешь всего. Ты знаешь, что было — может быть. Ты не знаешь, что будет, потому что ты здесь. Ты — уже изменил. Караван, протока, оружие — этого раньше не было. Может, из-за тебя — всё пойдёт иначе. Может, Крым придёт, потому что теперь есть протока для снабжения. Может, русские проиграют, потому что…
— Не проиграют.
— Откуда ты знаешь? Точно? На свою жизнь поставишь?
Артём открыл рот — и закрыл. Потому что Тулен, неграмотный десятник из бывших рабов, только что задал вопрос, который перевернул всё.
Он прав. Я изменил историю. Не сильно — но изменил. Восточная протока работает, Хаджи-Мурад торгует, Аваг делает оружие, которого здесь никогда не было. Это — переменные, которых не было в уравнении. И уравнение может дать другой ответ.
Могу ли я гарантировать, что русские победят? Что Крым не придёт? Что Дервиш-Али падёт?
Нет. Не могу. Я опираюсь на историю, которая уже не совсем та история.
— Ты прав, — сказал Артём.
Тулен повернулся к нему. Удивление — быстрое, тут же спрятанное.
— Я не знаю точно, — продолжил Артём. — Я… предполагаю. Сильно предполагаю. Но — не знаю. И ты прав, что спросил.
— И что тогда?
— Тогда — готовимся к обоим вариантам. Если русские придут и победят — мы в тени, как планировали. Если Крым придёт и Дервиш-Али удержится — мы не враги ему, мы просто не присоединились. Нейтральные. Полезные. С протокой, которая нужна всем.
— Нейтральные не бывают полезными. Нейтральные бывают — пока не заставят выбрать.
— Тогда выберем. Когда придёт время. Не сейчас.
Тулен смотрел на него. Потом кивнул — не согласие, а принятие. Разница, к которой Артём привык.
Три дня прошли. Артём послал ответ Дервиш-Али: вежливый, уклончивый, ничего не обещающий. «Кара-Тимур-бек благодарит великого хана за честь. Улус мал и слаб, воинов — горстка, помощь наша — ничтожна. Но если хан пожелает — обеспечим проход по восточной протоке для его кораблей. Безвозмездно. В знак уважения.»
Хитрость была простой: не отказать и не согласиться. Дать протоку — но не людей. Дервиш-Али получит то, что хочет (снабжение), и не получит то, чего Артём дать не может (воинов, которые погибнут в чужой войне).
Ответ пришёл через пять дней. Короткий: «Хан принимает. Протока — свободна для кораблей хана. Крымский мурза Кайтак проведёт корабли лично.»
Кайтак. Крымский мурза. Лично пойдёт через мою протоку. Увидит лагерь, дозорных, может — заглянет дальше. Увидит больше, чем нужно.
— Тулен. Когда Кайтак придёт — он не должен увидеть ничего, кроме рыбаков.
— Знаю. Тайный островок — всё убрать?
— Всё. Самострелы — в ямы, засыпать. Кузню — потушить. Аваг и Хасан — в камыши. Порох — на дальний островок, тот, что за южной протокой.
— Это неделя работы. Потом — неделя, чтобы вернуть.
— Знаю.
— Две недели простоя. Хасан взвоет.
— Хасан переживёт.
Кайтак пришёл в конце июня — на трёх лодках, с двадцатью воинами, в доспехе, с саблей, которая стоила больше, чем всё серебро Артёма. Невысокий, жилистый, лет тридцать пять, с аккуратной бородкой и глазами, которые не останавливались ни на секунду. Смотрел — везде, на всё, одновременно.
Артём встретил его на причале. Поклон — не глубокий, но достаточный. Кумыс. Рыба. Улыбка.
Кайтак не улыбался. Он осматривал лагерь, как осматривают крепость перед штурмом: где стены, где ворота, где слабые места. Артём шёл рядом и показывал — юрты, сети, лодки. Скучное, мирное, безобидное.
— Мало людей, — сказал Кайтак.
— Мы — рыбаки, мурза. Не воины.
— А те? — Кайтак кивнул на троих нукеров у причала. Арслан, Бату и молодой парень — при саблях, в кожаных доспехах.
— Охрана. Дельта — опасное место. Разбойники, волки.
— Разбойники.
Кайтак посмотрел на него — прямо, без обходных. Артём выдержал взгляд.
— Протока, — сказал крымец. — Покажи.
Артём показал. Провёл на лодке — от входа до выхода. Широкая, глубокая, проходимая для гружёных судов. Дозорные — двое, на лёгких лодках, рыбаки (настоящие рыбаки — Артём специально поставил).
Кайтак молчал, смотрел. На середине протоки — остановил лодку. Указал налево.
— Что там?
Тайный островок. Скрытый камышом, тихий, пустой — Артём вывез всё за три дня, засыпал ямы, замаскировал следы. Но Кайтак смотрел в ту сторону с выражением, от которого у Артёма похолодело между лопаток.
— Камыши, — сказал Артём. — Птицы.
— Я хочу посмотреть.крым
— Там топко, мурза. Лодка не пройдёт.
— На своих ногах пройду.
Он знает. Или — подозревает. Кто-то рассказал. Саид? Нурсултан? Кто-то из рыбаков? Или он просто — хороший разведчик, который чувствует пустое место, как волк чувствует нору?
— Как пожелаешь, — сказал Артём.
Они вылезли на мелководье — по колено в воде, в иле — и пошли к островку. Артём — впереди. Кайтак — за ним. Двое крымских воинов — следом.
Артём шёл и чувствовал, как колотится сердце — не от страха, от расчёта. На островке — пусто. Всё вывезено. Следы — засыпаны, затоптаны. Но: наковальня. Камень, плоский, тяжёлый — не вывезти, слишком тяжёлый. Артём приказал засыпать его землёй и камышом. Засыпали. Но если Кайтак начнёт копать…
Не будет копать. Он мурза, не землекоп. Он посмотрит, не найдёт ничего и уйдёт.
А если найдёт?
Тогда — Тулен в камышах. Двенадцать человек. Самострелы. Кайтак и двадцать крымцев — против двенадцати с самострелами, в камышах, на своей территории.
Нет. Нет. Не сейчас. Не так.
Они вышли на островок. Кайтак огляделся. Камыш, грязь, птичий помёт. Следы костра — старые, затоптанные. Обрывок верёвки у берега. Ничего.
Крымец прошёлся по островку — из конца в конец, сто шагов. Остановился. Посмотрел на землю. Присел.
Артём перестал дышать.
Кайтак потрогал землю. Свежая — рыхлая, тёмная, не как вокруг. Там, где была засыпана наковальня.
— Копали здесь, — сказал он. Не спросил. Сказал.
— Рыбаки, — ответил Артём. Голос — ровный, спокойный. Внутри — шторм. — Ищут червей для наживки. Копают по всей дельте.
Кайтак посмотрел на него снизу вверх. Секунда. Две. Три. Потом выпрямился, отряхнул руки.
— Черви, — повторил он.
— Черви.
Крымец развернулся и пошёл обратно к лодке. Артём шёл за ним и считал шаги — шестнадцать до воды, семь по мелководью, три до лодки. И с каждым шагом узел в животе ослаблялся — медленно, нехотя, как пружина, которую разжимают по миллиметру.
Не поверил. Но — не проверил. Почему? Потому что ему нужна протока, а не конфликт. Он приехал обеспечить снабжение, а не воевать с мелким нойоном. Ему некогда копать землю на каком-то островке — у него Астрахань, Дервиш-Али, русские, которые вернутся.
Но он запомнил. И — если вернётся — будет искать тщательнее.
Кайтак ушёл на следующее утро — обратно к городу, на запад. Артём стоял на причале и смотрел, как три лодки уходят за камышовую гряду. Потом сел — прямо на доски, ноги свесив к воде — и долго сидел, глядя на собственные руки.
Руки дрожали.
Не от холода. От того, что едва не случилось. Кайтак был в двух шагах от наковальни. Два удара лопатой — и он бы увидел камень, на котором Хасан полгода ковал пружины. Следы железной окалины на поверхности. Вопросы. Обыск. Конец.
Повезло. Не план, не расчёт — везение. А везение — не стратегия.
Тулен подошёл. Сел рядом. Молча. Потом:
— Наковальню нужно убрать.
— Да.
— Разбить?
— Нет. Перенести. Дальше, на южный островок. Тот, который Кайтак не видел.
— Это — ещё дальше от лагеря. Полчаса по воде.
— Значит, полчаса по воде.
— Хасан не согласится.
— Хасан согласится. Или будет ковать на открытом воздухе, под носом у крымцев. Его выбор.
Тулен фыркнул. Почти смешок.
— Ещё одно, — сказал он.
— Что?
— Крымские корабли. Кайтак проведёт их через протоку. Двадцать, тридцать, может больше. С воинами, оружием, припасами. Они увидят протоку, дозорных, лагерь. Каждый корабль — пара десятков глаз.
— Пусть смотрят. Увидят рыбаков.
— А если один из кораблей остановится? Если мурза оставит гарнизон — на входе или выходе? Для охраны?
Артём замер. Этого он не предусмотрел. Кайтак мог — логично, разумно, по-военному — поставить охрану на протоке. И тогда — мимо этой охраны каждый день будут ходить его люди. Мимо кузни. Мимо тайного лагеря. Мимо всего.
— Если оставит, — сказал Артём медленно, — мы не сможем ему помешать.
— Не сможем.
— Значит — нужно, чтобы не оставил. Протока должна выглядеть безопасной. Скучной. Настолько скучной, что ставить охрану — пустая трата людей, которых у Дервиш-Али и так мало.
— Как?
— Никаких дозорных. Убираем. На время прохода кораблей — протока пустая. Ни одного человека на воде. Ни одной лодки. Тишина.
— Без дозорных мы слепые.
— На два дня. Корабли пройдут — дозорные вернутся.
Тулен покачал головой. Но возражать не стал.
Крымские корабли пришли через две недели. Не тридцать — двенадцать. Лодки — тяжёлые, гружёные, с воинами в кольчугах и шлемах. Артём считал с берега, лёжа в камышах: сто двадцать — сто пятьдесят воинов. Не пять тысяч, обещанных крымцем-посланником. Не тысяча. Полторы сотни.
Вот и крымская помощь. Полторы сотни. Плюс люди Дервиш-Али — двести, может, триста. Итого — четыреста-пятьсот сабель. Против Черемисинова, который приведёт три тысячи стрельцов с пушками.
Тулен спрашивал — могу ли я ошибаться. Вот ответ: нет. Не в этом. Крым не пришёл. Как не приходил в той истории, которую я помню. Как не придёт никогда.
Корабли прошли через протоку за пять часов — молча, без остановок, без охраны на берегах. Кайтак — если он был среди них — не показался. Протока осталась пустой, скучной, безлюдной.
Вечером Артём вернул дозорных. Тулен поставил посты. Жизнь — двойная, скрытная, натянутая как тетива — вернулась в обычное русло.
Июль. Жара. Новости от Фарида — рваные, нерегулярные, потому что Фарид боялся. В городе — крымцы, а крымцы не любят чужих глаз.
Дервиш-Али укреплял Астрахань. Чинил стены — глиняные, сыпучие, дырявые. Ставил пушки — старые, ямгурчеевские, с сырым порохом. Набирал ополчение из горожан — рыбаков, торговцев, стариков.
Артём слушал и видел обречённость. Не глазами — расчётом. Глиняные стены против русских пушек, которые разбивали каменные стены Казани. Сырой порох против стрелецких пищалей. Ополчение из рыбаков против профессионалов, прошедших Казань.
Ты знал. Ты знал, что будет именно так. И ты выбрал — не помогать. Отойти в сторону. Спрятаться в камышах и ждать, пока они умрут.
А что ты мог сделать? Твои шестьдесят сабель не изменили бы ничего. Твои тридцать самострелов — капля в море. Ты — песчинка. Песчинка не останавливает лавину.
Но песчинка, которая отошла в сторону, — жива. А те, кто стоял на пути, — нет.
Это — инженерный расчёт. Холодный, правильный, единственно верный.
Так почему от него тошнит?
Он стоял на берегу — один, ночью — и смотрел на запад, где за горизонтом лежала Астрахань, и думал о людях, которых никогда не встречал. О рыбаках, которые будут стоять на стенах с копьями, потому что им некуда бежать. О женщинах, которые будут прятать детей в подвалах, которые не спасут от русских ядер. О Дервиш-Али — трусе, предателе, мертвеце, — который всё-таки попытался. Глупо, обречённо, безнадёжно — но попытался.
Отец. Ты строил щиты. Ты бы попытался? Встал бы на стены с рыбаками, с сырым порохом и глиняными стенами?
Да. Встал бы. Потому что ты — идеалист. Потому что ты верил, что щит может остановить любую ракету.
А я — нет. Я знаю, что не может. И поэтому я здесь, в камышах, а не там.
Ветер с Каспия нёс запах соли и далёкого моря. Артём стоял и чувствовал, как что-то внутри — не совесть, не стыд, что-то глубже, из тела, из чужой памяти, из того мёртвого мальчика, чьё сердце теперь билось в его груди, — тянуло его на запад. К городу. К стенам. К людям, которые умрут.
Он не пошёл.
Вернулся в юрту. Лёг. Закрыл глаза. Не спал.
Последняя новость от Фарида пришла в начале августа. Мальчишка-гонец — тот же, мокрый, испуганный — влетел в лагерь на рассвете.
Одно слово:
— Идут.
Артём не спросил «кто». Поднялся с кошмы, натянул сапоги, вышел.
Утро. Туман. Вода. Камыш.
— Тулен, — позвал он.
Десятник появился через минуту. Одетый, при сабле, готовый. Как будто ждал.
— Слышал?
— Слышал.
— Поднимай всех. Тайный лагерь — эвакуация. Всё ценное — на южный островок. Самострелы — на позиции. Мины — активировать. Гранаты — раздать Юнусу и его десятке.
— Основной лагерь?
— Стоит. Рыбаки. Женщины. Дети. Как всегда.
— А если…
— Если придут сюда — мы будем готовы. Если пройдут мимо — мы будем целы. Как в прошлый раз.
— Как в прошлый раз, — повторил Тулен. Но голос был другой. Тяжелее. Потому что оба знали: в прошлый раз у них было тридцать восемь сабель и ни одного самострела. Сейчас — шестьдесят пять воинов, тридцать самострелов, десять гранат, три мины. И если русские придут — будет не тишина. Будет цена.
Тулен ушёл. Через минуту лагерь зашевелился — быстро, слаженно, без криков. Люди знали, что делать: тренировались, репетировали, ждали. Полгода ожидания — и вот.
Артём стоял на причале и смотрел на север. Туман закрывал горизонт. Где-то за ним — Волга. Русские ладьи. Черемисинов. Три тысячи стрельцов.
Шторм шёл.