Глава 14
Русский чиновник прибыл через две недели — не стрелец, не воин. Подьячий. Тощий, длинноносый, в потёртом кафтане, с чернильницей на поясе и глазами, которые считали всё: юрты, лодки, коней, людей.
Звали его Ерофей Кузьмич. Он приехал на лодке с двумя гребцами-стрельцами, ступил на причал, огляделся и первым делом сказал:
— Воняет.
Рыба. Сушёная, копчёная, вяленая — развешанная по навесам, разложенная на камнях. Лагерь пах рыбой всегда. Артём перестал замечать.
— Прошу, — сказал он, указывая на юрту.
Ерофей Кузьмич вошёл, сел, принял кумыс — понюхал, отставил. Достал из сумки бересту, перо, маленькую чернильницу. Разложил на коленях с аккуратностью человека, который делает это десять раз в день.
— Воевода Иван Семёнович Черемисинов, — начал он, макая перо, — приказал: Кара-Тимурову протоку описать, дань установить, порядок определить. Начнём.
Бюрократия. Русская, средневековая, неубиваемая. Империя приходит не с саблей — с чернильницей.
Три часа. Ерофей Кузьмич спрашивал — Артём отвечал, через Бату (тот кое-как переводил, путая падежи, но смысл доносил). Сколько людей. Чем живут. Какие лодки. Какая рыба. Сколько скота. Есть ли пашня (нет). Есть ли мельница (нет). Есть ли кузня.
Артём замер на секунду. Кузня. Хасан — на южном островке, далеко, не слышно. Но вопрос — конкретный, прямой.
— Кузнец есть, — сказал он. — Старый. Подковы куёт, котлы чинит.
Ерофей Кузьмич записал. Не поднял головы. Не переспросил. Записал и пошёл дальше: сколько торговых лодок проходит за сезон? Какой товар? Кто покупает?
Артём отвечал — осторожно, дозированно. Караваны — да, ходят. Мелкие. С юга, с Каспия. Рыба, соль, иногда — ткани. Десятину берёт — для содержания дозорных. Немного.
— Немного — это сколько?
— Двадцать-тридцать динаров за сезон.
Занизил втрое. Но подьячий не знает настоящих цифр — и проверить не может.
Ерофей Кузьмич писал, писал, писал. Потом — отложил перо, подул на бересту (чернила сохли медленно), свернул и убрал в сумку.
— Дань, — сказал он. — Воевода определил: с Кара-Тимуровой протоки — пятая часть от торговли. В государеву казну. Серебром или товаром.
Пятая часть. Двадцать процентов. От заниженной суммы — это шесть динаров в год. От настоящей — двадцать. Терпимо.
— Согласен, — сказал Артём.
— Далее. Протока — открыта для русских торговых людей. Без пошлины. Только для русских.
Русские купцы — бесплатно. Остальные — с данью. Это означает: русские получают преимущество, остальные — платят дважды: мне и казне. Хаджи-Мурад не обрадуется.
— Согласен.
— Далее. Крымских, ногайских и иных воинских людей через протоку не пропускать. При появлении — немедля сообщать воеводе.
— Согласен.
— Далее. Раз в год — при смене воеводы или по требованию — являться в Астрахань лично. С отчётом.
— Согласен.
Ерофей Кузьмич посмотрел на него — впервые за три часа — с чем-то похожим на удивление.
— Быстро соглашаешься.
— Условия справедливые.
Подьячий хмыкнул. Убрал чернильницу.
— Грамоту пришлют из Астрахани. С печатью. До грамоты — на слове.
Он встал, отряхнул кафтан, вышел. У причала остановился — снова огляделся. Посмотрел на восток, на камыши, на протоку. Потом — на Артёма, который шёл за ним.
— Нойон, — сказал подьячий тихо, так, чтобы стрельцы-гребцы не слышали. — Совет. Бесплатный.
— Слушаю.
— Воевода — человек разумный. Но за ним — Москва. А Москва — не разумная, Москва — голодная. Сегодня — пятая часть. Завтра — четвёртая. Послезавтра — половина. Потом — всё. Так было с Казанью, так было с Астраханью. Так будет с тобой. Вопрос — когда.
Артём смотрел на подьячего. Тощий чиновник в потёртом кафтане, с чернильными пальцами и усталым лицом — и говорил правду. Не из доброты — из того странного русского фатализма, который Артём помнил из другой жизни: «Всё равно конец один, так хоть предупрежу.»
— Спасибо, Ерофей Кузьмич.
Подьячий кивнул, сел в лодку и уплыл.
* * *
Вечером Артём сидел на краю южного островка — один, босые ноги в тёплой воде, закатное солнце на лице. За спиной — стук молота: Хасан ковал. Аваг — рядом, на камне, крутил в пальцах ударный замок, проверяя пружину.
— Аваг.
— М?
— Подьячий сказал: «Сегодня — пятая часть, завтра — всё.»
— Умный подьячий.
— Он прав?
Аваг перестал крутить замок. Посмотрел на протоку — тёмную, спокойную, с отражением первых звёзд.
— В Дербенте, — сказал он, — был мастер-оружейник. Лучший на Каспии. Делал клинки, которые не тупились. Персидский шах хотел его к себе — мастер отказал. Шах прислал послов — мастер отказал. Шах прислал солдат — мастер ушёл в горы. Шах сжёг мастерскую. Мастер построил новую. В горах. Дальше. Выше. Шах махнул рукой — не стоит. Горы крутые, мастер упрямый, клинки всё равно доходят до базара через посредников.
— И?
— Мастер умер стариком. В своей мастерской. Свободным. Потому что шаху было дешевле покупать его клинки, чем ловить его в горах.
— Мораль?
— Будь в горах. Будь упрямым. И делай клинки, которые нужны шаху.
Аваг вернулся к замку. Артём сидел и думал.
Горы. Камыши — мои горы. Протока — мой клинок. Пока я делаю то, что нужно Москве, — меня дешевле терпеть, чем ловить. Но если перестану быть нужным…
Значит — не переставай.
* * *
Осень. Сентябрь, октябрь. Дни — короче, ночи — длиннее. Грамота от Черемисинова пришла — берестяная, с восковой печатью, с корявыми буквами подьячего. «Кара-Тимуру, нойону, дозволяется держать восточную протоку, собирая дань и неся охрану, с уплатой пятой части в государеву казну.»
Артём держал бересту в руках и чувствовал её вес — не физический, а другой. Документ. Официальный. Первый в истории этого места, где камышовый улус признан чем-то, что стоит записать.
В Кубинке подписание контракта на «Филин-3М» заняло четыре месяца, семнадцать совещаний и три килограмма бумаги. Здесь — берестяная грамота, восковая печать, три строчки. И то, и другое значит одно: ты существуешь. Тебя записали. Ты — в системе.
— Касим, — позвал он.
Бывший мурза пришёл — с кожаным мешком, в котором хранил свои записи. За два месяца работы «бухгалтером» он расцвёл: спина — прямая, глаза — живые, руки — в чернилах (Фарид привёз настоящие, персидские).
— Итоги сезона. Полные.
Касим развернул кожу, исписанную тюркской вязью — мелкой, аккуратной.
— Торговля через восточную протоку: четырнадцать караванов за сезон. — Он провёл пальцем по строчкам. — Общий объём — триста двадцать динаров серебром в товарном эквиваленте. Десятина — тридцать два динара. Доля Хаджи-Мурада по новому соглашению — сто семь динаров. Дань в казну — шесть с половиной динаров.
Шесть с половиной — от заниженной базы. Черемисинов получает копейки и думает, что протока — мелочь. Хорошо. Пусть думает.
— Расходы?
— Содержание людей — шестьдесят динаров. Закупка материалов — сорок. Плата Авагу — двенадцать. Плата Хасану — ничего, он отказался.
— Отказался?
— Сказал: «Я не наёмник. Я кузнец нойона. Кузнец нойона не берёт денег — он берёт железо.»
Артём усмехнулся. Первая настоящая усмешка за дни.
— Дай ему железа. Десять фунтов из запаса. Лучшего.
Касим записал.
— Остаток?
— Девяносто четыре динара. Чистых. Серебром и товаром.
Девяносто четыре. Начинали с нуля. Через девять месяцев — капитал, на который можно содержать улус полгода без единого каравана.
— Люди?
— Сто тридцать восемь человек. Воинов — шестьдесят семь. Ремесленников — двадцать один, с подмастерьями. Остальные — женщины, дети, старики.
— Оружие?
— Двадцать восемь самострелов на позициях. Запас болтов — восемьсот сорок. Гранат — одиннадцать. Мин — три, деактивированы. Порох — четырнадцать фунтов, включая урожай селитряниц.
Четырнадцать фунтов пороха. Селитряницы дали двадцать два фунта чистой селитры — больше, чем Аваг рассчитывал. Ямы набирали силу. К следующему лету — будет тридцать, может, сорок фунтов.
— Касим. Спасибо. Хороший учёт.
Мурза кивнул — довольный, не скрывая. Впервые за год его умения были нужны. Впервые — он был не бесполезным ртом, а человеком, без которого не работает система.
Люди. Каждый — на своём месте. Хасан — кузнец. Аваг — оружейник. Касим — бухгалтер. Ибрагим — плотник. Тулен — военный. Юнус — разведчик. Айша-ханум — политик.
Команда. Не армия — команда. Как в Кубинке, только вместо кофе — кумыс, вместо компьютеров — наковальня, вместо зарплаты — надежда, что завтра не убьют.
* * *
Ноябрь. Первые заморозки. Протока покрылась тонким ледком по утрам — к полудню таял. Караваны ушли — до весны. Дельта затихла.
Артём стоял на причале — расширенном, на семь мест, с навесом от дождя (работа Ибрагима). Смотрел на воду.
Год. Прошёл год с того утра, когда он очнулся в юрте с головной болью и чужими руками. Год — и он жив. Улус жив. Люди — живы.
Девять месяцев назад я проснулся в теле мёртвого мальчика с пятьюдесятью голодными людьми и ни одним куском железа. Сейчас — сто тридцать восемь человек, двадцать восемь самострелов, одиннадцать гранат, три мины, торговая сеть, грамота от русского воеводы и девяносто четыре динара серебром.
В Кубинке это называлось бы «успешное прохождение первой фазы прототипирования».
Но прототип — не продукт. Прототип — доказательство, что идея работает. Дальше — масштабирование. А масштабирование — это другие деньги, другие риски, другие проблемы.
Тулен подошёл. Встал рядом. Тоже смотрел на воду.
— Фарид прислал записку, — сказал он.
— Что?
— Тот османский торговец в городе. Мехмед. Он просит встречи.
Артём повернулся.
— С кем?
— С тобой. Через Фарида. Тайно. Без русских.
Османы. Торговый агент — или шпион — Стамбула. Тот, о котором говорил Аваг. Тот, который «слишком много спрашивает для мелкого торговца.»
Сулейман Великолепный смотрит на Волгу. И его взгляд — через этого Мехмеда — дошёл до камышового лагеря в дельте.
— Когда? — спросил Артём.
— Когда скажешь.
Артём посмотрел на протоку. На камыши. На причал, на навес, на юрты. На мир, который он построил из ничего — из грязи, железа, упрямства и знаний, украденных из будущего, которое здесь никогда не наступит.
Новый игрок. Новый уровень. Новые правила.
— Через неделю, — сказал он. — Пусть приходит. Один. Без оружия. Через восточную протоку.
Тулен кивнул и ушёл.
Артём остался на причале. Закат горел над камышами — красный, тяжёлый, зимний. Последний закат первого года.
Завтра начинался второй.