Глава 17. Глина

Стену начали на четвёртый день после отъезда Мехмеда. И на четвёртый же день Артём понял, что ошибся — не в решении, а в масштабе собственного невежества.

Он знал, как строить. В теории. В двадцать первом веке он проектировал корпуса для дронов, рассчитывал нагрузки на композитные рамы, спорил с материаловедами о допусках. Он мог начертить бетонный бункер с закрытыми глазами. Он знал формулу прочности на сжатие, модуль упругости, коэффициент трения.

Он не знал, как месить глину.

Первый день — разведка. Артём, Тулен и Касим обошли основной островок по периметру. Триста шагов с востока на запад, двести — с севера на юг. Форма — неровный овал, вытянутый вдоль протоки. С запада — вода, причал, подход караванов. С востока — камыши, за ними — мелководье, потом — открытая вода. С севера и юга — топкие берега, проходимые только в сухое лето.

— Здесь, — сказал Артём, вбивая колышек в мокрую землю. — Стена идёт от воды до воды, полукругом. Закрываем сухую сторону — восток и юг. Западный берег — причал, его не трогаем. Северный — болото, через него не пройдёт ни конь, ни пеший в доспехе.

Касим — бывший мурза Ямгурчея, теперь бухгалтер, единственный грамотный человек в лагере, если не считать Артёма — нахмурился. Он всегда хмурился, когда считал, и считал он всегда.

— Полукруг — это сколько? В шагах?

— Около четырёхсот. Может — четыреста пятьдесят, с изгибом.

— Высота?

— Два человеческих роста. Внизу — толщина в три локтя. Наверху — в полтора. С боевым ходом поверху, шириной в два локтя, чтобы двое разошлись.

Касим посмотрел на него так, как смотрел каждый раз, когда Артём говорил что-то невозможное: с терпеливым ужасом.

— Бек. Четыреста шагов стены в два роста высотой. Из чего?

— Саман. Глина, камыш, навоз. Сушёные кирпичи на глиняном растворе.

— Сколько кирпичей?

Артём прикинул. Стена четыреста шагов, высота три с половиной аршина, средняя толщина два с четвертью аршина. Объём... Он считал в голове — привычка инженера, не нуждающаяся в бумаге. Кирпич — примерно ладонь на две ладони на полладони, если делать крупные, как среднеазиатские. Плюс раствор. Плюс потери. Плюс брак — а брак будет большой.

— Тысяч двадцать, — сказал он. — Может — двадцать пять. Зависит от брака.

Касим закрыл глаза. Открыл.

— Двадцать пять тысяч кирпичей. У нас — сто тридцать восемь человек. Из них способны работать — ну, восемьдесят. Остальные — дети, старики, больные. Женщины — не поднимут глину на высоту двух ростов.

— Женщины — месят и формуют. Мужчины — копают, таскают, кладут.

— Хорошо. Восемьдесят человек. Двадцать пять тысяч кирпичей. Если каждый делает... сколько в день? Десять?

— Если повезёт — пятнадцать. Пока научатся — пять.

— Пять. Допустим. Восемьдесят человек по пять кирпичей — четыреста в день. Двадцать пять тысяч поделить на четыреста — шестьдесят два дня. Два месяца. Только на кирпичи. Без кладки, без фундамента, без сушки.

— Сушка — неделя на солнце. Если дождь — две.

— Если дождь, бек, — в дельте всегда дождь. — Касим провёл рукой по лицу. — Три месяца минимум. И это — если все работают. Все. Каждый день. С рассвета до темноты. Без рейдов, без караулов, без рыбалки, без охоты.

— Без еды, — добавил Тулен. — Потому что если все копают глину — кто ловит рыбу?

Артём промолчал. Они были правы. Оба. Математика не лгала, а математика — единственное, чему он доверял безоговорочно.

Двадцать пять тысяч кирпичей. Сто тридцать восемь человек. Дельта Волги, где дождь идёт через день, земля — мокрая, а глина — не та, что нужна.

Началось.

Глину нашёл Ибрагим — молчаливый плотник, который до сих пор не сказал Артёму больше десяти слов подряд. Но знал дельту, как свои руки: каждую протоку, каждый островок, каждый берег. Привёл Артёма на южный край соседнего острова — полверсты по воде — и молча ткнул пальцем в обрыв.

Глина. Жёлто-серая, плотная, жирная. Артём ковырнул ножом — лезвие вошло туго, с усилием. Хорошо. Слишком жирная — будет трескаться при сушке. Но если смешать с песком и рубленым камышом...

— Копай, — сказал он Ибрагиму.

Ибрагим кивнул. Без вопросов, без возражений. Взял лопату — деревянную, с железным наконечником, который Хасан отковал из обломка крымской сабли — и начал копать. Молча. Методично. Как механизм.

Артём смотрел, как лопата входит в глину, и думал: вот так. По куску. По лопате. По кирпичу. Других вариантов нет.

Формы для кирпичей сколотил Аваг — одной рукой, потому что вторая, обожжённая, ещё не работала. Деревянные рамки, грубые, неровные, но одинакового размера — Артём настоял. Стандартизация. Каждый кирпич — одинаковый. Каждый ряд — ровный. Каждая стена — предсказуемая.

— Зачем? — спросил Юнус, глядя на формы. — Глина — не железо. Какая разница, ровный кирпич или кривой?

— Кривой — не ляжет ровно. Неровный ряд — слабое место. Слабое место — трещина. Трещина — пролом. Пролом — смерть.

— Из-за одного кирпича?

— Из-за одного кирпича.

Юнус пожал плечами и пошёл месить глину. Он не верил — но делал. Привычка воина: не понимаешь приказ — выполняй. Понимание придёт. Или не придёт, но стена — будет.

Первая партия — сорок кирпичей. Месили вчетвером: Юнус, двое его нукеров и женщина по имени Зулейха — жена погибшего рыбака, широкоплечая, молчаливая, сильная, как мужчина. Босые ноги в глине, руки по локоть в серо-жёлтой жиже, солнце — мартовское, обманчиво тёплое — сушит лица и не сушит кирпичи.

Пропорция: три части глины, одна часть песка, пол-части рубленого камыша, вода. Артём помнил это из курса «Строительные материалы», второй семестр, Бауманка, лекция профессора Кривошеина — маленького лысого человека, который говорил о саманных кирпичах с такой страстью, будто они были смыслом его жизни. Может, и были.

Первая партия — высушена через шесть дней. Артём взял кирпич, осмотрел: трещины — мелкие, поверхностные. Попробовал сломать — не сломал. Бросил на землю с высоты груди — не раскололся.

— Годится, — сказал он.

Хасан, стоявший рядом, покачал головой.

— Не годится. Слабый. Размокнет в первый дождь.

— Почему?

— Мало навоза. — Старик ковырнул кирпич жёлтым ногтем. — Мой дед строил загон для скота. Из такой же глины. Говорил: без навоза саман — как воин без доспеха. Стоит, пока не ударят.

Навоз. Артём знал — конский навоз добавляет волокна, которые армируют кирпич, как стекловолокно армирует пластик. Но в лагере — шестнадцать лошадей. Навоза — мало.

— Сколько нужно? — спросил он.

— Много. — Хасан пожал плечами. — Больше, чем шестнадцать коней дают.

Артём посмотрел на Тулена. Тулен понял без слов.

— Ногайцы, — сказал десятник. — У ногайских пастухов — тысячи голов скота. Навоза — горы. Они его жгут для тепла.

— Они его продадут?

— Навоз? — Тулен чуть приподнял бровь — для него это было эквивалентом истерического смеха. — Бек, ногайцы продадут что угодно. Но они спросят — зачем рыбаку столько навоза?

— Скажи — удобряем огород.

— У нас нет огорода.

— Будет.

Навоз привезли через неделю — три лодки, гружённые так, что борта сидели вровень с водой. Лагерь встретил их соответственно: дети зажимали носы, женщины ругались, Юнус сплюнул и сказал то, что думали все:

— Мы — воины. Не навозники.

Он сказал это негромко, но достаточно громко, чтобы слышали. И не Артёму в лицо — а в сторону, как бы между прочим. Так говорят, когда хотят проверить границу.

Артём услышал. Подошёл. Юнус стоял у причала, скрестив руки — двадцатилетний десятник, первый рейд, первая добыча, первый авторитет. Воин, который привык к сабле, а не к лопате. За его спиной — пятеро нукеров, молодых, крепких, с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, считающих, что их унижают.

— Юнус, — сказал Артём. Спокойно, без нажима. — Ты знаешь, сколько навоза привозят на строительство крепости в Стамбуле?

Юнус не знал. И не мог знать — он никогда не был в Стамбуле. Но вопрос застал его врасплох — он ожидал приказа или угрозы, не вопроса.

— Нет, — сказал он. Осторожно.

— Тысячи возов. Султанские крепости — Румелихисар, Анадолухисар — построены на глине с навозом. Стены, которые держат пушечные ядра. Воины, которые их строили, не считали это позором. Они считали — работой. Разница между воином и рабом — не в том, что воин не работает. В том, что воин знает, зачем.

Тишина. Юнус смотрел на него — и Артём видел, как в его глазах работает мысль. Не быстро — Юнус не был умён в книжном смысле. Но он был практичен. И честен с самой собой, что встречалось реже, чем ум.

— Зачем? — спросил он. Прямо, без вызова. Настоящий вопрос.

— Затем, что через год — или два, или пять — сюда придут люди, которые захотят нас убить. Русские, крымцы, ногайцы — неважно кто. Важно — что. Конница. Сотня всадников, может — пятьсот. Против них у нас — самострелы и гранаты. Но самострел работает, пока стрелок жив. А стрелок жив, пока между ним и конницей — стена. Ты месишь глину не потому, что ты раб. Ты месишь глину, потому что эта глина — между твоей жизнью и саблей всадника. Между жизнями всех, кто здесь. Твоих людей. Моих людей. Наших.

Юнус молчал пять ударов сердца. Шесть. Семь. Потом повернулся к своим нукерам.

— Берите лопаты, — сказал он. — Мы строим крепость.

Не стену. Крепость. Юнус повысил слово — и Артём не стал поправлять. Пусть будет крепость. Людям нужны большие слова, чтобы делать тяжёлую работу.

Артём ввёл соревнование на третий день — когда стало ясно, что уговоры работают хуже, чем азарт. Разделил работающих на четыре десятка: Юнуса, Тулена, Ибрагима и новый — Зулейхин, женский. Каждый десяток — свой участок. Кто за неделю выложит больше кирпичей — получает лучшего коня из табуна. Конь — рыжий жеребец, взятый в рейде на крымских разбойников ещё осенью. Красивый, быстрый, злой. Все хотели его. Никто не мог позволить — кони распределялись по старшинству.

Первую неделю выиграл десяток Зулейхи.

Мужчины — злились, огрызались, работали вдвое усерднее. Женщины — месили глину босыми ногами и пели. Кирпичи у них были ровнее, суше, с меньшим браком. Зулейха формовала молча, быстро, с выражением каменного сосредоточения на широком обветренном лице. Она не улыбалась — никогда, с тех пор как муж утонул. Но работала — за двоих.

Конь достался ей. Она погладила его по морде — один раз, коротко — и отдала сыну. Мальчишка, двенадцать лет, тощий, с глазами матери — каменными, тёмными — вскочил в седло и понёсся по берегу. Крик, топот, брызги. Первая радость в лагере за долгие недели.

Артём смотрел и думал: вот. Вот зачем я строю. Не стену. Не крепость. Вот это — мальчишка на коне, смеющийся на берегу реки, которая через четыреста семьдесят лет будет называться так же. Волга. Единственное, что не изменилось.

На исходе второй недели строительства, когда первые ряды кирпичей уже поднялись на высоту колена — кривые, неровные, но стоящие, — пришла Айша-ханум.

Она пришла не к Артёму. Она пришла к стене.

Артём заметил её издалека: невысокая фигура в тёмном платке, прямая спина, неторопливая походка женщины, которая никуда не спешит, потому что мир подождёт. Она шла вдоль первого ряда кладки — медленно, проводя пальцами по сырым кирпичам, как слепой читает надпись. Остановилась. Присела. Ковырнула раствор ногтем.

Потом встала и пошла к Артёму.

Они не разговаривали наедине — по-настоящему, не на бегу — с ночи, когда она убила Бекбулата. Семь месяцев. Айша-ханум не избегала его — она просто отступила. Как вода отступает от берега: не исчезает, а ждёт. И Артём — не искал разговора. Потому что не знал, что сказать женщине, которая убила человека ради него, и которую он не мог назвать матерью, хотя она была матерью тела, в котором он жил.

Сейчас она стояла перед ним — маленькая, сухая, с морщинами вокруг глаз и ртом, который, казалось, разучился улыбаться. Но глаза — живые и тёмные, быстрые – в них есть жизнь.

— Стена, — сказала она.

— Да.

— Саманная?

— Да.

— Мой отец строил саманные стены. В Сарайчуке, у ногайцев. Я была девочкой — помню.

Артём не знал этого. Память Тимура хранила мало — обрывки детства, запахи, лица без имён. О прошлом матери — почти ничего.

— Что помнишь? — спросил он. Не из вежливости — из необходимости. Любой опыт строительства саманных стен был ценнее его учебников.

— Помню, что отец клал солому не рубленую, а длинную. Вот так. — Она показала руками — полный локоть. — Говорил: короткая — не держит на разрыв. Длинная — как жилы в мясе, связывает.

Артём замер. Длинная солома. Он рубил камыш мелко — на палец, два — потому что так написано в учебнике Кривошеина. Но Кривошеин писал о промышленном производстве, где саман прессуют машинами. Здесь — руками. И длинные волокна действительно работают как арматура, распределяя нагрузку...

— Покажи, — сказал он.

Айша-ханум посмотрела на него — секунду, две. Потом кивнула.

Она провела у стены три дня. Не командовала — показывала. Как месить глину, чтобы не было пузырей. Как укладывать камыш — не вдоль, а крест-накрест, чередуя слои. Как проверять сухость кирпича — не на глаз, а на звук: постучи, если звенит — сухой, если глухой — сырой. Зулейха слушала молча, запоминала, повторяла — с тем же каменным выражением, с каким делала всё.

На третий день Айша-ханум подозвала Артёма. Они стояли у стены — уже по пояс, уже заметной, уже настоящей. Глина пахла землёй, навозом и чем-то ещё — тёплым, живым, как хлеб.

— Ты строишь не стену, — сказала она.

— А что?

— Дом. Эти люди — у них не было дома. Кочевники, беглецы, рыбаки. Юрта — не дом. Лодка — не дом. Дом — это то, за что умирают. Ты даёшь им это. Они ещё не понимают. Но поймут. Когда стена встанет — поймут.

— Мне нужна не вера, — сказал Артём. — Мне нужны руки.

— Руки идут за верой. Всегда. — Она помолчала. — Ты знаешь это. Ты делаешь это — каждый день. Соревнование, конь, красивые слова про крепости Стамбула. Ты даёшь им — зачем. Это важнее глины.

Артём не ответил. Она была права — и он знал, что она права, и она знала, что он знает. Между ними — этим странным «сыном» и этой странной «матерью» — существовало понимание, которое не нуждалось в словах. Как между инженером и чертежом: всё видно, всё ясно, говорить не о чем.

— Мне нужно от тебя другое, — сказал он.

— Что?

— Ногайские жёны. Ты ездишь к ним — я знаю. Не спрашивал раньше — спрашиваю сейчас. Что ты делаешь?

Айша-ханум посмотрела на него. Долго. В глазах — не удивление (она знала, что он узнает), не страх (она не боялась его — никогда), а что-то похожее на проверку. Готов ли он услышать?

— То же, что ты, — сказала она. — Строю. Только не стену — сеть. Женщины знают всё, сын. Мужчины думают, что решают — но решения рождаются на женской половине. Кто с кем враждует, кто кому должен, чей муж пьёт, чей сын болен, кто готов бежать, кто готов предать. Всё это знают жёны. И жёны — разговаривают. Между собой. Всегда.

— И ты — слушаешь.

— Я слушаю. И запоминаю. И когда тебе понадобится знать, что Исмаил болен — я скажу первая. Потому что мне скажет его третья жена. Через свою сестру. Через мою подругу.

Информационная сеть: женская и невидимая, действующая через чай, сплетни, визиты и родственные связи — тысячелетнюю паутину, которую ни один мужчина не видит и не контролирует.

Разведка. Мать создала собственную разведывательную сеть — параллельную, независимую от Мехмеда, от Тулена, от всех.

— Давно? — спросил Артём.

— С тех пор, как ты проснулся другим. — Пауза. — Я поняла тогда: мой сын стал кем-то, кому нужны глаза и уши. Я — его глаза. Среди тех, куда мужчинам хода нет.

Артём смотрел на неё — маленькую, сухую, в тёмном платке, с руками, испачканными глиной. Руками, которые убили Бекбулата. Руками, которые месили саман. Руками, которые плели невидимую паутину между ногайскими юртами.

Айша-ханум. Мать. Не его — Тимурова. Но может быть — его тоже. По праву выбора, не крови.

— Спасибо, — сказал он. Слово прозвучало — чужеродно, по-русски, не по-тюркски. Он поправился: — Рахмат, мать.

Она кивнула. Один раз. И ушла — к стене, к глине, к женщинам, которые месили и пели.

Стена росла. Медленно — медленнее, чем хотел Артём, быстрее, чем боялся Касим. К концу третьей недели — по грудь. К концу месяца — в рост человека. Кривая, неровная, с пятнами сырой глины и трещинами, которые замазывали и замазывали, и они появлялись снова — потому что грунт дышал, и кирпичи садились, и раствор сох неравномерно на ветру.

Но — стояла.

Артём ходил вдоль стены каждое утро. Проверял кладку — руками, как слепой. Стучал по кирпичам — звенит или нет. Измерял отвесом — верёвка с камнем, простейший инструмент, и всё равно половина кладчиков не понимала, зачем. «Кривая — и ладно, глина же, не камень.» Артём объяснял. Снова и снова. Терпеливо — потому что терпение было единственным ресурсом, который не кончался.

Хасан выковал для стены железные скобы — восемнадцать штук, каждая из обрезков крымских сабель. Скобы скрепляли деревянные балки перекрытия — основу боевого хода поверху. Балки — тополь с берега протоки, тонкий, гибкий, неидеальный, но другого дерева не было.

Аваг, с ещё перевязанной рукой, спроектировал бойницы — узкие прорези в стене, скошенные изнутри: широкий конец к стрелку, узкий — наружу. Принцип, который в Европе использовали с двенадцатого века, здесь — в новинку. Юнус посмотрел, попробовал — просунул самострел, прицелился — и присвистнул. Видно далеко, а тебя — не видно.

— Хитрый дом, — сказал он. — Как лисья нора. Ты внутри, враг — снаружи. И не знает, откуда прилетит.

— Именно.

Юнус погладил стену — грубую, шершавую, пахнущую глиной и навозом. И улыбнулся. Впервые за всё строительство.

— Крепость, — сказал он. — Наша крепость.

Она пришла на тридцать второй день.

Артём стоял на недостроенном боевом ходе — шаткие доски на тополиных балках, высота в полтора человеческих роста — и смотрел на восток, на камыши, на протоку. Вечер. Солнце садилось за спиной, и тени от стены ложились на воду длинными чёрными полосами.

Стена была готова на две трети. Оставался южный участок — самый сложный, там грунт мокрее и кирпичи садились быстрее, чем их клали.

Тулен появился снизу. Поднялся по приставной лестнице — быстро, привычно, как поднимался на лошадь.

— Бек.

— Да?

— Русские. С севера. Конный разъезд. Шестеро. Едут вдоль берега.

Артём посмотрел на север. Камыши, вода, вечерний свет. Ничего не видно. Но Тулен видел — у Тулена были глаза степного волка, для которого движение на горизонте — не точка, а информация: сколько, куда, как быстро.

— Сотник?

— Похоже.

— Спиридонов?

— Не разглядел. Но конь — гнедой, высокий. Его конь.

Артём выдохнул. Медленно. Ровно.

Пришёл. Раньше, чем ожидал. Стена — видна с воды за версту. Конечно, русские заметили. Конечно, Спиридонов приехал лично. Он — не дурак. Он — сотник на границе, где любая постройка — потенциальная крепость, а любая крепость — потенциальный мятеж.

— Юнуса с самострелами — убрать, — сказал Артём. — Всё оружие — на южный островок. Порох, гранаты — спрятать. Кузню Хасана — накрыть. На стене — оставить только кладчиков. Пусть работают. Спокойно, без суеты.

— Гранаты не успеем, — сказал Тулен.

— Успеем. Двадцать минут до них. Действуй.

Тулен исчез. Бесшумно, мгновенно — камыш, и нет человека.

Артём стоял на стене и смотрел на север. Шестеро всадников. Русский сотник. Вопросы, на которые нужно отвечать.

Зачем стена? От кого? Для чего?

Правильные ответы. Убедительные. Такие, которые не вызовут второго визита — с сотней стрельцов вместо шестерых.

Он спустился со стены. Поправил халат. Проверил — нож на поясе, больше ничего. Никакого оружия. Мирный бек в мирном лагере строит мирную стену.

Вышел к северному берегу. Встал. Ждал.

Ветер нёс запах речной воды, глины и дыма. Стена за спиной — кривая, недостроенная, покрытая пятнами сырой глины — стояла. Впервые Артём видел её не как инженер — как хозяин. Моя стена. Мой дом. Моя крепость.

Шестеро всадников показались из-за камышей. Впереди — гнедой конь, высокий, нервный. В седле — Спиридонов.

Артём поклонился. Не глубоко — ровно настолько, чтобы показать уважение, и ни на вершок глубже.

— Добро пожаловать, сотник. Рад видеть. Кумыса?

Спиридонов не ответил. Смотрел — на стену. Молча. Долго. Лицо — каменное, загорелое, с белым шрамом на подбородке от давней сабельной раны. Глаза — узкие, внимательные, привыкшие считать людей, коней, стволы.

— Что это? — спросил он наконец. Голос — ровный, тихий. Опаснее крика.

— Стена, сотник. Ограда. От разбойников.

— Ограда. — Спиридонов спешился. Медленно, не торопясь. Подошёл к стене. Провёл рукой по кирпичам — как Айша-ханум, как слепой по надписи. — С бойницами?

Артём не дрогнул. Внутри — холод, тот самый, который приходил на полигоне перед испытанием, когда неизвестно — рванёт или нет.

— Разбойники стреляют из луков, сотник. Глухая стена — мишень. С бойницами — можно ответить.

— Чем ответить?

Момент истины. Одно слово — и всё меняется. Или — всё остаётся.

— Пойдёмте, — сказал Артём. — Покажу.

Он показал три самострела. Не двадцать восемь — три. Самые простые, без пружинного магазина, без кулачкового спуска Авага. Ранние модели — те, что бьют на тридцать шагов и перезаряжаются за полминуты. Хорошее оружие — но не лучшее. Не то, что хранилось на южном островке.

Спиридонов взял один. Осмотрел — профессионально, как человек, знающий оружие. Повертел. Прицелился. Спустил — болт ушёл ровно, воткнулся в тополиный столб на двадцати пяти шагах.

— Ладная работа, — сказал он. Без похвалы — констатация. — Кто делает?

— Мастер. Из Дербента.

— Персидская работа?

— Дербентская.

Спиридонов положил самострел. Посмотрел на Артёма — прямо, без обиняков.

— Бек. Я скажу прямо. Мне — всё равно, что ты строишь и зачем. Мне не всё равно — для кого. Если эта стена — от разбойников, я рад. Одной заботой меньше. Если эта стена — от нас...

— Не от вас.

— ...тогда — мы поговорим иначе.

Тишина. Пятеро стрельцов за спиной Спиридонова сидели в сёдлах неподвижно. Руки — на пищалях. Не угрожали — были готовы.

— Сотник, — сказал Артём. — У вас в Астрахани — сколько людей в гарнизоне?

Спиридонов прищурился. Вопрос — дерзкий. Но Артём спросил — спокойно, уважительно, как равный.

— Достаточно, — ответил сотник.

— Достаточно — для города. Для дельты — нет. Триста вёрст протоков, камышей, островов. Крымцы ходят, ногайские разбойники ходят, беглые ходят. Вы не можете держать дозор на каждом протоке. Я — могу. На своём. И стена — не против вас. Стена — вместо вас. Здесь.

Спиридонов молчал. Думал. Артём видел — мысль работает за этими прищуренными глазами, и мысль — не глупая.

— Что хочешь? — спросил сотник.

— Ничего нового. Плачу дань — как и прежде. Даю проход караванам — как и прежде. Докладываю — кто прошёл, куда, с чем. Два раза в месяц, как договорились. И — сотник?

— Да?

— Если хотите — сделаю такие же. — Артём кивнул на самострелы. — Для вашего гарнизона. Двадцать штук к осени.

Спиридонов посмотрел на самострелы. Потом — на Артёма. Потом — на стену. Считал. Взвешивал. Решал.

— К осени — десять, — сказал он. — И не к осени, а к Петрову дню. И каждый — я проверю лично. Если хоть один — дрянь, стена мне не помешает.

— Десять к Петрову дню. По рукам.

Спиридонов не подал руки — русский сотник не жмёт руку татарскому беку. Но кивнул. Коротко, сухо.

Сел в седло. Развернул коня.

— Бек, — сказал он, не оборачиваясь. — Один совет.

— Слушаю.

— Стену достраивай. Но не выше, чем сейчас. Крепости строят — ханы. Ограды — рыбаки. Пока ты — рыбак, мы — соседи. Понимаешь?

— Понимаю, сотник.

Спиридонов тронул коня. Шестеро всадников ушли на север, к Астрахани, растворились в вечерних камышах, как не было.

Артём стоял на берегу. Сердце — сто шестьдесят. Руки — спокойны. Лицо — камень.

Рыбак. Пока — рыбак. Ограда — не крепость. Десять самострелов — не арсенал. Мирный бек на мирной протоке.

Пока.

Он обернулся. Стена стояла за ним — кривая, мокрая, в пятнах глины, пахнущая навозом и камышом. Невысокая — и не будет выше. Спиридонов сказал — и Спиридонов прав. Выше — вопросы. Вопросы — проверки. Проверки — конец.

Но.

Стена не обязательно должна быть высокой. Стена должна быть — умной. Бойницы, позиции, сектора обстрела. Ров с внешней стороны — не глубокий, по колено, но с кольями на дне, замаскированными камышом. Засеки на подступах. Ловушки.

Умная стена — лучше высокой. Это знал любой инженер. А Артём — инженер. Что бы ни говорил Спиридонов.

Он развернулся и пошёл к лагерю.

— Тулен! Верни оружие. И скажи Авагу — мне нужен чертёж. Ров. С кольями. На завтра.

Из камышей — тихое:

— Сделаю, бек.

Стена стояла. Артём — строил.

А в Астрахани сотник Спиридонов ехал к воеводе — и думал о глиняной ограде с бойницами, о болтах, бьющих на двадцать пять шагов, и о татарском рыбаке, который говорил как полководец и смотрел как человек, считающий ходы на десять вперёд.

«Рыбак, — думал сотник. — Ну-ну.»

На южном островке Аваг одной рукой рисовал чертёж на бересте — ров, колья, углы наклона. Хасан стоял рядом и ворчал: «Криво. Левее. Ещё левее. Вот.»

В юрте Айша-ханум диктовала Касиму письмо — третьей жене ногайского бия, двоюродной сестре своей подруги.

На причале Юнус тренировал новобранцев — десять человек, пришедших за последний месяц, ещё не знавших, с какой стороны браться за самострел.

Стена росла. Люди работали. Мир — пока — не мешал.

Пока.