Глава 19
Спиридонов вернулся через девять дней. Не с шестёркой — с двенадцатью. И не верхом — по воде, на двух стругах, тяжёлых, осадистых, с пищалями на носовых упорах.
Тулен увидел их первым — ещё до того, как струги вышли из-за камышового мыса. Прибежал мокрый, босой, в одних штанах — вылез из воды, где ставил сеть.
— Два корабля. Двенадцать, может пятнадцать. Вооружены.
Артём стоял у стены — южный участок, последние ряды кладки, руки в глине по запястья. Выпрямился. Посмотрел на Тулена. Тулен смотрел на него — и в этом взгляде был вопрос, который десятник не задал вслух, потому что не нужно было: что делаем?
— Ничего, — сказал Артём. — Работаем. Пусть видят — мы строим, не воюем.
— Пищали на упорах — это не визит вежливости, бек.
— Знаю. Но если мы начнём прятаться — они начнут искать.
Тулен сжал челюсть. Кивнул. Ушёл — одеваться, вооружаться, расставлять людей. Не в бойницы — по местам. Рабочим местам. Кладчики кладут. Женщины месят. Дети носят воду. Лагерь, в котором нечего скрывать.
Южный островок. Артём прокрутил в голове: порох — закопан, присыпан золой, поверх — бочка с рыбой. Гранаты — в камышах, в промасленном мешке, под водой на полуаршина. Самострелы — двадцать пять из двадцати восьми на складе, замотаны в рогожу, придавлены камнями. Три — здесь, в лагере, на виду. Те самые, простые, которые видел Спиридонов.
Хватит ли? Если начнут обыскивать южный островок — нет. Хватит, если не начнут.
Спиридонов спрыгнул на причал первым. За ним — подьячий. Артём узнал его раньше, чем увидел лицо: походка — мелкая, суетливая, с наклоном влево, где на поясе висела чернильница. Ерофей Кузьмич. Маленький, рыжий, с лисьими глазами и пальцами, навечно испачканными чернилами.
Плохо. Подьячий — значит бумага. Бумага — значит проверка. Не дозор, не визит — ревизия.
— Бек, — сказал Спиридонов. Без поклона, без приветствия. Голос — сухой, казённый. Другой голос, не тот, что был девять дней назад. Тогда — разговаривали. Сейчас — допрашивают. — Воевода Черемисинов прислал. Есть вопросы.
— Всегда рад ответить, сотник. Пройдёмте — кумыс, рыба, разговор.
— Не до кумыса. — Спиридонов посмотрел ему в глаза. — Бек, я скажу как есть. На тебя — донос.
Тишина. Ветер. Стук молотка — Ибрагим на стене, не слышит, работает.
— Какой донос? — Голос ровный. Лицо — камень. Внутри — лёд.
Спиридонов не ответил. Посмотрел на Ерофея. Подьячий шагнул вперёд — важный, надутый, как голубь на крыше. Развернул бумагу — медленно, со вкусом, как человек, который знает, что в его руках — чья-то жизнь, и наслаждается этим.
— Донос, — сказал Ерофей, — от рыбака Саида, крещёного Сидора, служащего при гарнизоне проводником. Доносит, что бек Кара-Тимур: первое — принимает в лагере людей османского султана; второе — строит крепость, могущую служить укреплением против государевых людей; третье — хранит огненное зелье и оружие, не объявленные при целовании креста... при принесении присяги, — поправился подьячий.
Саид. Конечно. Конечно — Саид.
Артём знал, что это придёт. Знал с того дня, когда молодой рыбак перебежал к русским — полтора года назад, в первую осень. Знал, что рано или поздно Саид скажет то, что знает, и то, чего не знает, но догадывается. И готовился. Думал — готов.
Не был готов к тому, как это ударит. Не страхом — злостью. Саид видел Мехмеда. Саид знал про протоку. Саид жил в лагере и видел, как Хасан ковал наконечники, а Артём чертил на песке. Каждое слово доноса — правда. Или достаточно близко к правде, чтобы убить.
— Могу ответить, — сказал Артём. — На каждый пункт.
— Отвечай, — сказал Спиридонов. Сел на табурет у причала — привычно, по-хозяйски. Ерофей остался стоять — с бумагой, с чернильницей, с пером. Записывать.
— Первое. Люди султана. — Артём говорил медленно, подбирая русские слова. Русский давался ему лучше, чем в первые месяцы, — практика с купцами, со Спиридоновым, с Ерофеем, — но акцент оставался, и он не пытался его скрыть. Акцент — часть маски. Татарский бек, который старается. — Через мою протоку ходят купцы. Из Дербента, из Шемахи, из Персии. Среди них — разные люди. Саид видел кого-то на базаре в Астрахани и решил, что это человек султана. Может — прав, может — нет. Я не спрашиваю каждого купца, на кого он работает. Я беру пошлину и пропускаю. Как договорено.
— Саид говорит — не купец, — сказал Ерофей. — Говорит — военный человек. Со шрамом. Бывал в лагере не раз.
Мехмед. Саид описал Мехмеда. Значит — видел. На базаре, на пристани, где-то. Узнал.
— Среди купцов бывают охранники, — сказал Артём. — Люди со шрамами. Караванная стража. Дорога опасная — без охраны не ходят.
Спиридонов слушал. Лицо — ничего. Ни веры, ни неверия. Ждал.
— Второе. Крепость. — Артём повёл рукой в сторону стены. — Сотник, вы видели. Девять дней назад — видели сами. Ограда. Саман и камыш. По грудь — ну, теперь чуть выше. Против конного разбойника — хватит. Против стрельцов с пищалями — смешно. Вы сами это знаете. Ядро разнесёт эту стену как горшок.
— У тебя бойницы, — сказал Ерофей. Тонко. С удовольствием.
— Бойницы — для самострелов. Три штуки. Которые я показал сотнику. И которые обещал сделать для гарнизона. Десять штук. К Петрову дню. Мы договорились. — Артём посмотрел на Спиридонова. — Или сотник забыл?
Спиридонов не забыл. Артём видел — не забыл. И видел другое: сотник попал. Между доносом Саида и собственным договором с Артёмом — щель, в которую можно провалиться. Если Артём — изменник, то Спиридонов — тот, кто договаривался с изменником. А воевода Черемисинов не прощает таких промахов.
— Не забыл, — сказал Спиридонов. Сухо.
— Третье. — Артём сделал паузу. Здесь — самое опасное. Порох. Оружие. Если Спиридонов прикажет обыскать лагерь... — Огненное зелье. Да, у меня есть порох. Четырнадцать фунтов.
Ерофей поднял бровь. Спиридонов — не шевельнулся.
— Для чего? — спросил сотник.
— Для работы. Камни на островке — взрывать. Пни — корчевать. Порох покупаю у купцов — за свои деньги, не ворованный. Четырнадцать фунтов — проверьте. Могу показать — где хранится, сколько. Прямо сейчас.
Блеф. Отчаянный, на грани. Четырнадцать фунтов — да, столько было. Полгода назад. Сейчас — больше. Селитряницы Авага дали первый урожай. Но основной запас — на южном островке. В лагере — действительно четырнадцать. Остальное — там, где не найдут. Если не будут искать.
Спиридонов встал. Медленно. Подошёл к Артёму — близко, на расстояние вытянутой руки. Смотрел в глаза — прямо, жёстко. Глаза сотника были серые, холодные, как волжская вода в ноябре.
— Бек, — сказал он. Тихо, только для двоих. — Я тебе скажу одну вещь. Один раз. Слушай внимательно.
— Слушаю.
— Мне — плевать на донос рыбака. Рыбак доносит — потому что злой, потому что выгнали, потому что хочет себе цену набить перед воеводой. Доносы — мусор, я их читаю по три штуки в неделю. Мне не плевать — на другое.
Он замолчал. Артём ждал.
— Мне не плевать, — продолжил Спиридонов, — что ты — умнее, чем положено. Рыбак, который строит стену с бойницами. Кочевник, который знает, что такое сектор обстрела. Мелкий бек, к которому ездят купцы из Дербента с мастерами, которые делают оружие, какого я не видел. — Пауза. — Ты — не тот, кем кажешься. И я не знаю, кто ты. Но я знаю одно: пока ты мне полезен — ты жив. Когда перестанешь — тебе не поможет ни стена, ни порох, ни самострелы.
Тишина. Артём слышал собственное дыхание. И дыхание Спиридонова — ровное, спокойное, дыхание человека, который говорит правду и знает её цену.
— Я полезен, — сказал Артём.
— Пока — да. Десять самострелов. К Петрову дню. И — бек?
— Да?
— Донос я закрою. Рыбака Саида — тоже. Но если я увижу в твоём лагере человека со шрамом ещё раз — я не буду спрашивать, купец это или нет.
Он развернулся. Кивнул Ерофею — коротко, властно. Подьячий свернул бумагу, сунул за пазуху. Лицо — кислое, недовольное. Ерофей хотел крови — не получил.
Стрельцы грузились на струги. Спиридонов — последним. Поставил ногу на борт, обернулся.
— Стену достраивай, — сказал он. Громче, для всех. — Разбойников в дельте хватает. Воеводе доложу — бек Кара-Тимур ограду ставит, дело полезное.
Струги отчалили. Тяжёлые вёсла ударили по воде — мерно, неторопливо. Ушли на север, за мыс, за камыши.
Артём стоял. Ноги — как чужие. Колени — дрожали, мелко, незаметно для постороннего глаза. Он прижал ладони к бёдрам — жёстко, до боли — и стоял так, пока не прошло.
Тулен вырос рядом. Не спросил — увидел.
— Пронесло?
— Пронесло.
— Надолго?
Артём не ответил.
Ночью он лежал в юрте и не мог заснуть. Не от страха — от мыслей, которые крутились, как шестерни, сцепленные намертво, и гнали одна другую без остановки.
Спиридонов знает. Не что именно — но знает, что Артём не тот, кем кажется. И это — хуже, чем донос. Донос — бумага, его можно закрыть, выбросить, сжечь. Знание — в голове, его не сожжёшь. Спиридонов будет смотреть. Считать. Проверять. Каждый визит — экзамен. Каждый караван через протоку — вопрос.
Саид. Рыбак, перебежчик, проводник при гарнизоне. Живой свидетель, который знает лагерь, протоки, лица. Который видел Мехмеда и может увидеть снова. Который будет доносить — снова и снова, пока не скажет что-то, что Спиридонов не сможет закрыть.
Саид — проблема.
Артём думал о том, как решают проблемы в шестнадцатом веке. Нож. Яд. Стрела из камышей тёмной ночью. Просто. Эффективно. Тело — в Волгу, рыбы съедят, никто не найдёт.
Думал — и не мог. Не из-за морали. Не из-за страха. Из-за расчёта. Саид служит при русском гарнизоне. Если исчезнет — будут искать. Если найдут тело — будут спрашивать. Если не найдут — будут спрашивать громче. Мёртвый Саид опаснее живого. Пока.
Значит — не убивать. Значит — обесценить. Сделать так, чтобы его словам не верили. Чтобы каждый следующий донос вызывал не проверку, а зевоту.
Как?
Артём перевернулся на спину. Потолок юрты — тёмный, дымный, с пятнами сажи от масляного светильника. В голове — не план, а направление. Контуры. Наброски.
Саид — злой. Злой, потому что выгнали. Злой, потому что в лагере было лучше, чем в гарнизоне. Злой — значит, предвзятый. А предвзятого свидетеля легко дискредитировать. Нужно, чтобы Саид донёс что-то ложное. Что-то, что русские проверят — и не найдут. Раз. Два. Три. После третьего пустого доноса — Саид превратится в мальчика, который кричал «волк».
Нужна наживка. Нужно, чтобы Саид увидел что-то, чего нет. Что-то страшное, срочное, достойное доноса. И чтобы русские пришли — и нашли пустоту.
Артём сел. Тёмная юрта, тёмная ночь. Руки — перестали дрожать. Мысль — ясная, холодная, как зимняя вода.
Он знал, что делать.
Утром он позвал Тулена.
— Мне нужно, чтобы Саид кое-что увидел.
— Что?
— То, чего нет.
Тулен слушал. Молча, не перебивая. Когда Артём закончил — помолчал. Долго.
— Бек, — сказал он наконец. — Это грязная работа.
— Да.
— Грязная — и умная.
— Да.
— Мне — не нравится.
— Мне тоже.
Тулен встал. Поправил саблю. Посмотрел на Артёма — снизу вверх, потому что Артём стоял, а Тулен только поднимался, — и в этом взгляде было что-то новое. Не осуждение. Не восхищение. Тяжесть. Тяжесть понимания, что человек, за которым ты идёшь, способен на вещи, от которых тебе не по себе. И что ты всё равно — идёшь.
— Когда? — спросил Тулен.
— Через три дня. Когда Хаджи-Мурад придёт с караваном. Саид будет на пристани — он всегда на пристани, когда приходят караваны. Считает тюки. Докладывает.
— И что он увидит?
— Пушку.
Тулен моргнул.
— У нас нет пушки.
— Вот именно.
Три дня Артём работал с Авагом. Не на южном островке — в лагере, открыто, на виду. Аваг понял замысел с полуслова и не задал ни одного лишнего вопроса. Только один:
— Из чего?
— Тополь. Обожжённый, обёрнутый кожей. Снаружи — не отличишь. Вблизи — да. Издалека — нет.
Аваг кивнул. И начал работать.
Ствол выдалбливали из цельного тополиного бревна — толстого, кривоватого, но нужной длины. Обжигали на костре — медленно, поворачивая, пока дерево не почернело и не стало похоже на железо. Обернули бычьей кожей, мокрой, и дали высохнуть на солнце — кожа стянулась, легла гладко, блестела. С двадцати шагов — пушка. С десяти — сомнение. С пяти — обман.
Лафет — проще. Две доски, ось, колёса от телеги. Грубо, но узнаваемо. На лафете — ствол, закрытый рогожей.
Рогожа — главное. Пушку не нужно показывать. Пушку нужно — прятать. Плохо прятать. Так, чтобы любопытный глаз увидел — и испугался.
Хаджи-Мурад пришёл на четвёртый день — вовремя, как всегда. Три лодки, двенадцать тюков, четверо охранников. И — среди тюков, завёрнутый в промасленную ткань — груз от Мехмеда. Железо. Два пуда персидской стали, серой, тяжёлой, настоящей. Первая поставка. Плата за «да», сказанное на причале двадцать дней назад.
Артём встретил купца на берегу. Хаджи-Мурад — шестидесятилетний перс с белой бородой и глазами торговца, который видел всё и верил только деньгам — посмотрел на стену, на бойницы, на лафет, небрежно прикрытый рогожей у кузни, и ничего не сказал.
Потом — когда отошли, когда сели, когда кумыс был налит и первая лепёшка разломлена — спросил:
— Что это?
— Что — что?
— Под рогожей. У кузни. На колёсах.
— Ничего важного. Лафет для... для перевозки брёвен. Строим стену, нужно таскать.
Хаджи-Мурад посмотрел на него. Долго. С тем выражением, с каким старый торговец смотрит на молодого, когда тот врёт — неумело, очевидно, почти оскорбительно.
— Бек, — сказал он. — Я торгую двадцать пять лет. Я видел пушки в Дербенте, в Баку, в Ширване, в Стамбуле. Я знаю, как выглядит лафет. И я знаю, как выглядит ствол под рогожей.
Артём ничего не сказал. Выдержал взгляд. Промолчал — выразительно, как человек, который не может говорить, потому что тайна слишком важна.
Хаджи-Мурад кивнул. Удовлетворённо. Он увидел то, что должен был увидеть — и поверил в то, чего не было. Потому что молчание убедительнее слов. И потому что хороший торговец верит глазам, а глаза видели ствол на лафете. Пусть верит. Страх — тоже товар. Главное, чтобы не захотел проверить ближе.
Теперь — Саид.
Саид был на пристани в Астрахани — Артём знал это от Касима, который ходил в город торговать рыбой и каждый раз видел бывшего рыбака у причалов. Саид следил за караванами. Считал лодки, тюки, людей. Докладывал — кому? Спиридонову? Ерофею? Обоим?
Через неделю после каравана Хаджи-Мурада Артём отправил Касима в Астрахань — с рыбой, с обычным товаром. И с поручением.
— Зайди на базар. Купи соли. Поговори с людьми. И сделай так, чтобы Саид тебя увидел. Не подходи к нему — пусть он подойдёт. Он подойдёт — он любопытный, и он скучает по лагерю, хотя не признаётся. Когда подойдёт — ничего не говори. Но если спросит, как дела — скажи, что хорошо. И замолчи. Если спросит про стену — замолчи. Если спросит про оружие — замолчи. Но — испугайся. Покажи страх. Ты умеешь.
Касим — бывший мурза, бывший царедворец, человек, который пережил три переворота при дворе Ямгурчея, — посмотрел на него без выражения.
— Это — ловушка?
— Это — рыбалка.
— На Саида?
— На Саида.
Касим помедлил. Потом — тонкая, едва заметная усмешка. Первая за месяцы. Бывший мурза понимал интриги лучше, чем кто-либо в лагере. Это был его язык.
— Я испугаюсь убедительно, бек.
Касим вернулся через четыре дня.
— Саид подошёл. Спросил — как дела. Я замолчал. Он спросил — что строите. Я замолчал и оглянулся. Он спросил — что за штука на колёсах, которую видели купцы. Я побледнел. — Касим позволил себе паузу. — Побледнеть на базаре, бек, — это мастерство. Нужно думать о чём-то страшном. Я думал о сотнике Спиридонове.
— И?
— Саид побежал. Быстро. К гарнизону.
Наживка проглочена.
Артём стоял у стены и считал дни. Донос дойдёт до Спиридонова — день, два. Спиридонов проверит — или пришлёт людей проверить. Три-четыре дня. Значит — через неделю.
За неделю нужно: разобрать лафет. Сжечь ствол. Убрать любые следы. Так, чтобы русские пришли — и нашли пустоту. Рыбацкий лагерь. Стену-ограду. Трёх простых самострелов. И ничего больше.
Мальчик, который крикнул «волк».
Русские пришли через восемь дней — не Спиридонов лично, а его десятник Фёдор, рябой, неразговорчивый вятич с тремя нукерами. Сам не приехал. Значит — либо не верит, либо смотрит издалека. Обошли лагерь. Осмотрели стену. Заглянули в кузню — Хасан ковал рыболовные крючки, щурясь единственным глазом. Посмотрели под рогожи, под лодки, в юрты.
Пушки не нашли.
Фёдор постоял на берегу. Посмотрел на Артёма — без злости, скорее с усталостью человека, которого послали искать то, чего нет.
— Рыбак Сидор говорит — у тебя пушка, — сказал он. Скучно, как о дожде.
— У меня лодка, — ответил Артём. — И сети. И жена, которая варит уху. Хочешь — попробуй. Пушки нет.
Фёдор сплюнул. Развернулся. Ушёл.
Первый раз. Саид крикнул «волк» — и волка не оказалось. Нужно ещё два раза. Может — три. И Саид превратится в досадную помеху, которую никто не слушает. Если только не принесёт что-то, что можно потрогать руками.
Вечером Артём сидел у причала. Один. Закат лежал на воде — красный, густой, как кровь в тазу после забоя барана. Пахло водой, камышом, дымом. Стена за спиной — почти готовая, почти настоящая — темнела на фоне неба.
Тулен подошёл. Сел рядом. Молчал долго — дольше обычного.
— Сработало, — сказал он наконец.
— Пока.
— Бек.
— Да?
— Ты обманул русских. Ты обманул Саида. Ты обманул Хаджи-Мурада — он теперь думает, что у тебя пушка. Ты обманул — всех.
— Да.
— А меня?
Артём повернулся. Тулен смотрел на него — не с обидой, не с подозрением. С чем-то, для чего у Артёма не было слова. Тяжесть. Усталость. Вес.
— Тебя — нет, — сказал Артём.
— Откуда мне знать?
Правильный вопрос. Единственно правильный. Человек, который обманывает всех, — обманывает ли того, кто рядом? Откуда знать? Как проверить? Никак. Только — верить. А вера — хрупкая вещь, хрупче саманного кирпича.
— Неоткуда, — сказал Артём. — Тулен, у меня нет доказательств. Я не могу доказать, что не вру тебе. Могу только сказать — ты единственный, кому я рассказал про Касым-агу. Единственный, кто знает про османское железо. Единственный, кто знал про пушку, которой нет. Если бы я тебе не доверял — ты бы ничего этого не знал.
— Или ты говоришь мне ровно столько, чтобы я думал, что знаю всё.
Артём усмехнулся. Горько, коротко.
— Ты стал подозрительным.
— Я всегда был подозрительным. Ты сделал меня — правым.
Тишина. Закат гас. Вода темнела — из красной в чёрную.
— Тулен, — сказал Артём. — Я скажу тебе одну вещь. Не потому что должен. Потому что хочу. Я — не тот мальчик, которого ты знал. Ты это знаешь. Я не объясню — кто я. Не сейчас. Может — никогда. Но я скажу, зачем я здесь. Не для Стамбула. Не для Москвы. Не для торговли и не для войны. Я здесь — потому что больше негде. Это — всё, что у меня есть. Эти люди, эта грязь, эта стена. И ты.
Тулен молчал. Долго. Закат догорел. Первая звезда появилась — низко, над камышами, как огонёк костра на том берегу.
— Мне хватит, — сказал Тулен. Тихо. — Пока — хватит.
Но он не улыбнулся, встал и ушёл в темноту. Там где ждут его свои обязанности: ночной дозор и утренние заботы. Артём остался и смотрел на воду. Думал он не о Саиде или Спиридонове, не о пушке из тополя и бычьей кожи. О Тулене. О доверии, которое трескалось — как саманный кирпич без навоза, как стена без арматуры. О том, что ложь — инструмент, но инструмент, который изнашивает не только врага, но и того, кто его держит. И тех, кто рядом.
Аваг прав. Железо не предаёт. Люди — сложнее. Он уже думал, что держит все нити. Оказалось — нити тянутся дальше. Из темноты — шаги. Лёгкие, тихие. Айша-ханум. Она не вышла к нему — остановилась рядом. Голос — негромкий:
— Исмаил болен. Тяжело. Третья жена написала сестре — жар, кровь в моче, лекари не помогают.
Артём закрыл глаза. Открыл.
— Как давно?
— Две недели. Может — больше. Мы не знаем.
Исмаил. Ногайский бий. Союзник Москвы. Единственная ногайская «крыша», которая прикрывала Артёма от степных хищников. Если умрёт — ногайцы расколются. Сыновья Юсуфа поднимут головы. Степь загорится. И буфер между дельтой и большим миром — исчезнет.
— Мать.
— Да?
— Спасибо.
Тишина. Шаги — обратно, в темноту. Айша-ханум ушла. Как пришла — бесшумно, незаметно. Тень в тенях.
Артём стоял у воды и смотрел на звёзды — те самые, невозможно яркие, невозможно близкие, каких не бывает в двадцать первом веке. И думал: стена почти готова. Донос — закрыт. Османское железо — в кузне. Самострелы для русских — в работе. Саид — на крючке. Спиридонов — на поводке.
Всё — по плану.
И всё — на волоске. Потому что Исмаил умирает. Потому что Тулен сомневается. Потому что Саид будет кричать «волк» снова. Потому что Спиридонов — не дурак. Потому что Мехмед вернётся — и привезёт не только железо, но и приказы, и вопросы, и требования. Потому что каждая нить, которую он держал, натягивалась — и ни одну нельзя было отпустить.
Ветер с воды — холодный, ночной, апрельский. Пахнет льдом, которого уже нет, и летом, которое ещё не пришло.
Стена стоит. Пока.