Глава 2
Хасан-кузнец оказался не стариком — Артём ожидал развалину, а увидел мужика лет пятидесяти с лишним, широкого в плечах, с обожжёнными предплечьями и руками, которые были больше, чем голова Тулена. Но глаза подвели: левый — мутный, затянутый белёсой плёнкой, правый — щурился, слезился на свету. Катаракта. Вблизи видел, вдаль — нет.
Он стоял перед Артёмом, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел одним рабочим глазом с выражением человека, которого подняли среди ночи ради чьей-то блажи.
— Покажи кузню, — сказал Артём.
Кузня — громкое слово для того, что он увидел. Навес из камыша, очаг из глины, кожаные мехи с дыркой, которую Хасан заткнул тряпкой. Наковальня — кусок речного камня, плоский, тяжёлый, но не металлический. Инструменты: два молота, клещи, зубило — всё побитое, всё чиненое по три раза.
Артём присел на корточки и провёл пальцем по наковальне. Камень. Даже не гранит — песчаник. На такой можно выправить подкову, но ковать что-то серьёзное — невозможно.
— Сколько железа в улусе? — спросил он.
Хасан пожевал губу.
— Если собрать всё… Наконечники стрел — сотни три, старые, многие ржавые. Подковы — десятка четыре. Два котла с трещинами. Сабли — не отдадут. Четыре топора. Гвозди — может, полсотни.
Артём прикинул. Килограммов двадцать-двадцать пять грязного, низкосортного железа. В Кубинке столько уходило на одну раму для тестового стенда.
Условия задачи: построить оружие из двадцати кило ржавого железа, камыша и рыбьего клея. Бюджет — ноль. Срок — неизвестен. Добро пожаловать в стартап.
— Хасан. Ты когда-нибудь делал пружины?
Кузнец посмотрел на него мутным глазом.
— Что?
— Полоса железа, закалённая, свёрнутая. Чтобы разжималась с силой. Как в… — Он осёкся. Аналогий из шестнадцатого века в голове Тимура не нашлось. — Как лук, только из металла.
— Видел такое. В Дербенте, у оружейника. Для замков. Но железо нужно хорошее, а у нас…
— Знаю. У нас дрянь. Поэтому начнём с другого.
Артём сел прямо на землю, взял прутик и начал чертить. Хасан смотрел одним глазом, наклонив голову, как птица.
Первый чертёж — не пружина. Самострел. Арбалет, только стационарный: деревянная рама, тетива из сухожилий, спусковой механизм из кости и верёвки. Ничего металлического, кроме наконечника. Можно установить в камышах на тропе, привязать спуск к верёвке — и любой, кто наступит, получит болт в живот.
— Это можешь?
Хасан щурился на чертёж, потом кивнул — медленно, осторожно.
— Раму — да. Но спуск… я такого не делал.
— Я покажу. Будем делать вместе.
Следующие три дня Артём провёл в кузне.
Не провёл — прожил. Спал тут же, на кошме у потухшего очага, по четыре часа, просыпался от холода и лез обратно к наковальне. Руки Тимура помнили, как держать молот — мышечная память, — но не помнили точности. Артём бил и промахивался, бил и гнул не туда, бил и ломал. Хасан смотрел, сначала с недоумением, потом с раздражением, потом — с чем-то, похожим на профессиональный интерес.
На второй день Артём сделал первый спусковой механизм. Кость, верёвка, деревянный рычаг. Нажимаешь — рычаг отпускает тетиву. Просто, как дверная ручка.
Он установил раму в камышах за лагерем, натянул тетиву, зарядил — не стрелу, обрезок палки — и позвал Тулена.
— Наступи на верёвку.
Тулен посмотрел на конструкцию, на Артёма, потом пожал плечами и наступил.
Щелчок. Палка свистнула и воткнулась в связку камыша в трёх шагах от цели. Мимо. Сильно мимо.
Тулен посмотрел на палку, торчащую из камыша. Потом на Артёма.
— Это твоё оружие?
В его голосе не было насмешки — скорее, терпеливое разочарование человека, который поставил на жеребца, а тот споткнулся на старте.
Артём выдернул палку, осмотрел раму. Тетива ушла левее — крепление слабое, дерево повело. Направляющая кривая.
— Переделаю.
— Тимур… — Тулен помолчал. — Люди говорят. Спрашивают, зачем нойон сидит в кузне, как раб. Говорят — может, Бекбулат был прав. Может, мальчишка тронулся после отравления.
Артём не повернулся. Разбирал конструкцию, откладывал части.
— Кто говорит?
— Многие. Не все, но… — Тулен замялся. — Тебе нужно показать что-то. Быстро. Иначе через неделю у тебя будет пять верных, как и было, а остальные начнут смотреть в сторону города.
Он прав. В степи нойон — это результат. Не обещания, не чертежи, не «я знаю, как». Результат. Добыча. Сила, которую можно потрогать руками.
— Хорошо, — сказал Артём. — Расскажи мне про крымцев, которые грабят караваны на переправе.
К вечеру третьего дня Артём знал следующее:
Банда — не армия. Человек пятнадцать-двадцать, остатки разбитого крымского отряда, которые засели на островке у западной протоки. Грабят мелких торговцев, рыбаков, одиноких путников. Настоящие караваны не трогают — не хватает сил. Местные их ненавидят, но связываться боятся: крымцы жестокие, режут без разбора.
— Ямгурчей их не трогает? — спросил Артём.
— Ямгурчей их не замечает, — сказал Тулен с нескрываемым презрением. — Ему до дельты дела нет. Он в городе пьёт и мучает послов.
Пятнадцать-двадцать человек. Разбойники, не армия. С дисциплиной — никак. С укреплениями — вряд ли: островок, шалаши, может, частокол.
У меня — тридцать пять сабель после ухода Бекбулата. Численное превосходство. Но если идти в лоб — потери. А потери я позволить не могу: каждый человек на счету.
Значит — не в лоб.
Самострел за три дня он переделал дважды. Третья версия била точно на десять шагов — не идеально, но приемлемо. Проблема была в другом: одна ловушка — одна стрела. Перезарядка — минута. Против пятнадцати человек нужно минимум десять таких конструкций, а у него не было ни дерева, ни времени.
Другой путь.
Он сидел у очага, смотрел на огонь и думал. Хасан рядом чинил мехи, бурча себе под нос. Тулен ушёл проверять дозоры. В лагере было тихо — после совета и смерти юсуфовца люди ходили на цыпочках, не зная, чего ожидать от нового нойона.
Огонь. Масло. Камыш.
Камыш горит мгновенно. Сухой камыш — как порох, только медленнее. Если зажечь с наветренной стороны — стена огня пойдёт через протоку за минуты.
Нет. Слишком грубо. Можно сжечь себя вместе с ними. И не контролируемо — ветер в дельте меняется за секунды.
Тогда — не камыш. Масло.
— Хасан. Рыбий жир у нас есть?
Кузнец оторвался от мехов.
— Жир? Полно. Бочки три стоят, с осеннего улова. Воняет.
— Он горит?
— Горит. Плохо, но горит. Коптит сильно.
Артём подобрал прутик и начал чертить снова. Хасан смотрел.
Глиняный горшок. Рыбий жир внутри. Тряпичный фитиль. Сверху — затычка из глины с дыркой для фитиля. Поджигаешь, бросаешь. При ударе горшок разбивается, жир разливается, огонь — везде.
Примитивный зажигательный снаряд. Не греческий огонь — до него далеко. Но против камышовых шалашей на островке, ночью, когда все спят…
— Мне нужны горшки, — сказал Артём. — Сколько есть, все.
— У женщин спрашивай. Я кузнец, не горшечник.
Артём встал.
Горшки. Жир. Фитили. Десять-пятнадцать штук — за два дня. Потом — разведка островка. Потом — ночной рейд.
Если сработает — у нас будут трофеи: оружие, кони, может, серебро. Первая добыча. Первый результат, который можно потрогать руками.
Если не сработает — мне конец. Не от крымцев. От своих. Тулен прав: нойон, который обещает и не делает, — мёртвый нойон.
Айша-ханум нашла его утром четвёртого дня, когда он сидел на берегу протоки и смотрел, как Арслан и двое молодых нукеров пытаются бросать горшки с водой на точность. Получалось плохо — горшки были тяжёлые, летели криво, один разбился о камень, не долетев до цели.
Мать села рядом. Молча смотрела на это зрелище. Потом сказала:
— Ты не мой сын.
Артём замер. Не повернулся. Ветер с Волги нёс запах тины и рыбы.
— С чего ты взяла?
— Мой сын не мог зарезать человека. Мой сын не мог заставить тридцать мужчин замолчать одним словом. Мой сын не сидел бы в кузне, как одержимый, делая вещи, которых я не понимаю. — Она помолчала. — Три дня ты лежал мёртвый. Потом встал другим. Я не глупая женщина, Тимур. Или как тебя зовут?
Четвёртый день в чужом мире, и кто-то уже раскусил.
В Кубинке была поговорка среди инженеров: «Если баг нашли в первую неделю — это не баг, это дыра в архитектуре». Он недооценил мать. Двадцать шесть лет рядом с человеком — конечно, она заметила.
Варианты. Соврать: «Я тот же, просто болезнь изменила меня». Она не поверит — уже не верит. Сказать правду: «Я человек из будущего, попавший в тело твоего сына». Она решит, что он одержим джинном, позовёт муллу, и через час весь улус будет знать, что нойон — бесноватый.
Третий вариант.
— Я твой сын, — сказал он, глядя на воду. — И не твой сын. Тимур умер от яда Бекбулата. Потом — вернулся. Но вернулся другим. Я не могу объяснить. Но то, что я делаю, — я делаю для улуса. Для тебя. Если ты мне не веришь — скажи сейчас.
Айша-ханум молчала долго. Горшок с водой, брошенный Арсланом, шлёпнулся в протоку и утонул.
— Бекбулат убил моего сына, — сказала она наконец. Голос был ровный, сухой. — Я это знала в тот день, когда ты перестал дышать. И знала, что если Аллах вернёт тебя — он вернёт не того мальчика, которого я растила. Я молилась о воине. Аллах услышал. Мне не нужно знать, как он это сделал.
Она встала, отряхнула халат.
— Горшки бьются, потому что тяжёлые. Возьми те, что поменьше — для кумыса. Летят дальше и не жалко.
И ушла.
Артём смотрел ей вслед и думал, что это, возможно, самый опасный человек в улусе. И самый полезный.
На пятый день Тулен привёл разведчика — молодого рыбака по имени Саид, который знал протоки дельты, как собственные пальцы. За полдня на лодке Саид показал Артёму островок крымцев: плоский, низкий, заросший камышом по краям. С западной стороны — открытая вода, с восточной — мелкая протока, по колено. Шалаши из камыша и плавника, частокола нет. Лодки на берегу — четыре, плохие. Кони — семь, привязаны у воды.
Артём считал с лодки, лёжа на дне, чтобы не заметили. Шестнадцать человек — точнее сказать было нельзя, кто-то мог быть на вылазке.
— Дозоры ставят?
— Ночью — одного, — сказал Саид. — На западном берегу. Но он спит. Всегда спит.
Шестнадцать. Без укреплений. С одним спящим дозорным. Шалаши из камыша.
Это не бой. Это инженерная задача.
Вечером он собрал Тулена, Арслана и ещё пятерых, которым доверял больше других. Расстелил на земле кусок кожи и нарисовал углём схему островка — вид сверху, расположение шалашей, лодок, коней.
— Идём ночью. Через восточную протоку, по мелководью. Восемь человек — больше не нужно. С собой — горшки с жиром, по два на каждого.
— Горшки? — Один из нукеров — Бату, плечистый, молчаливый — нахмурился. — Мы идём воевать или на базар?
— Мы идём побеждать, — сказал Артём. — Разница. Слушайте план.
План был простой — до тупости, до оскорбления для любого, кто считал войну делом сабель и храбрости.
Четверо — Тулен, Арслан, Бату и один из молодых — заходят с восточной стороны по мелководью. Тихо. Без единого звука. Подходят к шалашам на расстояние броска — пятнадцать-двадцать шагов. По сигналу — поджигают фитили, бросают горшки на шалаши. Одновременно.
Артём с тремя другими — на лодке с западной стороны. Снимают дозорного. Ждут. Когда начнётся огонь — крымцы побегут к воде, к лодкам. Там их встретят стрелами.
— А если не побегут? — спросил Тулен. — Если пойдут на прорыв через протоку?
— Протока мелкая. Вы будете стоять в воде, в камышах. Они побегут от огня, голые, без оружия. Рубите.
Тишина. Нукеры переглядывались. Артём видел на их лицах смесь — недоверие, интерес, и кое-что ещё: расчёт. Они считали добычу. Семь коней, оружие, может быть, серебро. Против — риск ночной вылазки и странного плана с горшками.
— А если горшки не зажгут шалаши? — спросил Бату.
Хороший вопрос. Артём задавал его себе раз двадцать за последние два дня. Рыбий жир горит хуже масла. Фитили из тряпок ненадёжные. Половина горшков может разбиться при броске. Если огонь не займётся — они стоят по колено в воде перед шестнадцатью разъярёнными головорезами.
— Для этого у каждого будет по связке сухого камыша, — сказал Артём. — Бросаете камыш на шалаши после горшков. Камыш от искры вспыхивает мгновенно. Даже если жир не разгорится — камыш возьмётся.
Бату кивнул. Тулен смотрел на схему.
— Ночь, — сказал он. — Когда?
— Завтра. Луна будет в последней четверти — встанет после полуночи. Идём до восхода луны, в полной темноте.
Ночь была чёрная и тёплая. Пахло водой, тиной и чем-то сладковатым — цвели какие-то водяные растения, названия которых Артём не знал ни по-русски, ни по-татарски.
Он стоял по колено в протоке, и вода была холоднее, чем он ожидал. Весна в дельте — это не весна в Кубинке: днём жарко, ночью — мёрзнешь. Горшок с жиром, обмотанный тряпкой, прижат к груди. Фитиль — сухой, пока сухой. Связка камыша — на спине, перетянута верёвкой.
Семеро шли за ним гуськом. Тулен — последний, замыкающий. Арслан — впереди, он видел в темноте лучше других.
Артём с тремя нукерами отделился раньше — они ушли на лодке к западному берегу островка. Там, в камышах, дозорный. Его Артём взял на себя не из храбрости — из расчёта: если дозорный поднимет тревогу, всё рухнет.
Лодка ткнулась в берег мягко, без звука — Саид-рыбак умел грести, как дышать. Артём вылез в грязь. Сапоги — чужие, тимуровские — промокли мгновенно. Нож — тот же, с костяной рукоятью, вымытый от крови юсуфовца — в руке.
Дозорный нашёлся через сорок шагов. Лежал у костра, закутавшись в рваный халат. Спал — Саид не соврал.
Артём присел рядом. Посмотрел на спящее лицо: молодой, лет двадцать, бородка редкая, на щеке — грязь. Просто человек. Разбойник, убийца, вероятно, — но сейчас просто спящий парень, который не знает, что через минуту умрёт.
Не думай. Делай.
Он зажал дозорному рот левой рукой и ударил в шею. Тело дёрнулось, захрипело, забилось. Артём держал, пока не затихло. Кровь текла по пальцам — горячая, знакомая.
Второй.
Он вытер нож о халат мёртвого. Руки не дрожали. Может, потом — после, когда адреналин уйдёт. Не сейчас.
Посмотрел на восточный берег. Темнота, камыш, тишина. Где-то там Тулен и остальные выходили на позицию. Сигнал — крик ночной птицы, три раза. Потом — огонь.
Артём ждал. Минуту, две, пять. Грязь под коленями, комары, запах крови и тины. В голове — чертёж островка, углём на коже. Шалаши — вот тут, вот тут, вот тут. Кони — здесь. Лодки — рядом.
Если всё пойдёт не так — отступление к лодке. Саид ждёт. Тридцать шагов до воды. Пять секунд бегом.
Крик птицы. Раз. Два. Три.
Потом — оранжевая вспышка на восточной стороне, и ещё одна, и ещё. Горшки полетели — Артём видел их только по огненным дугам фитилей в темноте, как трассеры. Один, второй, третий…
Хлопок. Треск. Шалаш занялся не сразу — жир расплескался, тлел, вонял — но через секунду кто-то бросил камыш, и пламя рвануло вверх, жёлтое, жадное, дикое.
Крики. Сначала один — сонный, непонимающий. Потом — хор. Люди выскакивали из горящих шалашей, голые, полуголые, ослеплённые. Кто-то кричал команды — на крымском диалекте, — но команды путались с воплями.
Второй шалаш. Третий. Четвёртый горшок не разбился — Артём видел, как он отскочил от крыши и упал в воду. Пятый попал в костёр и рванул так, что искры полетели до неба. Камыш вокруг начал тлеть, потом — гореть. Ветер подхватил.
Огонь — неуправляемый фактор. Слишком быстро.
Крымцы побежали. Не к протоке — к лодкам. К нему.
Артём встал, отступил в камыш. Трое его нукеров — рядом, луки натянуты. Стрелять в темноте, на фоне огня — тяжело, но бегущие люди были чёрными силуэтами на оранжевом, как мишени в тире.
— Стреляйте.
Три стрелы. Две — мимо. Одна — в бегущего, в спину. Упал.
Ещё залп. На этот раз — одна попала в ногу, крымец покатился по земле, крича.
Остальные — шесть, семь, Артём не успевал считать — метнулись обратно, от стрел, от берега, к протоке. Навстречу Тулену.
В протоке всё кончилось быстро. Тулен потом рассказывал скупо: «Бежали прямо на нас. Голые. Без оружия. Мы стояли в камышах. Рубили.» Одного взяли живым — молодого, безоружного, который сдался, упав на колени в воду.
Четверо ушли. Прорвались через камыш на южную сторону, в темноту. Артём слышал плеск, потом — ничего. Искать их в ночной дельте было бессмысленно.
Рассвет. Островок ещё дымился. Камыш выгорел, шалаши — головешки. Запах палёной рыбы, горелого тростника и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного. Двое крымцев сгорели в шалашах, не проснувшись.
Добыча. Артём стоял на берегу и считал, пока нукеры тащили трофеи.
Семь коней — живы, напуганы, но целы. Удалось перерезать привязь до того, как огонь дошёл. Одиннадцать сабель. Четыре лука, два сломаны. Копья. Наконечники. Два мешка с чем-то — серебро? Нет, медь и тряпьё. Один мешок — соль. Три седла, хорошие, крымской работы.
Железо. Если переплавить сабли и наконечники — ещё килограммов пятнадцать, может, двадцать. И сабли лучше, чем то, что было в улусе, — крымская сталь, гибкая, чистая.
— Не переплавляй, — сказал Тулен, увидев, как Артём осматривает саблю. — Сабли раздай. Люди должны видеть добычу.
Он прав. Нельзя всё пустить на эксперименты. Нукеры пришли за добычей, а не за чертежами.
— Три сабли — Хасану, на переплавку. Остальное — раздели между людьми. Кони — тоже. Коней делишь ты.
Тулен кивнул, и Артём увидел то, что хотел увидеть: не просто согласие, а удовлетворение. Тулен делит добычу — значит, Тулен признан вторым после нойона. Маленькая монета, но в степи из таких монет чеканится власть.
Потери: один нукер ранен — порез на руке, неглубокий. Бату ушиб колено в протоке, хромал, ругался. Всё.
Восемь против шестнадцати. Ночь, огонь, внезапность. Двенадцать убитых, один пленный, четверо ушли. Потери — ноль.
Не война. Инженерная задача. Рассчитал нагрузки, учёл допуски, получил результат.
В следующий раз будет сложнее. Они всегда усложняются.
К полудню улус гудел. Нукеры, которые вчера косились и шептались, теперь смотрели на Артёма иначе — не с верой ещё, нет, но с голодным интересом. Кони, сабли, добыча. Нойон обещал — нойон сделал. Арифметика степи работала.
Трое пришли сами — из тех, кто раньше был с Бекбулатом. Молча встали перед юртой, положили сабли на землю. Знак: мы с тобой. Артём принял. Без упрёков, без разговоров. Просто кивнул.
Тридцать восемь сабель. Было тридцать пять. Медленно.
Айша-ханум подошла, когда он снова сидел у кузни, глядя, как Хасан разбирает трофейную саблю.
— Хаджи-Мурад, — сказала она. — Караван. Через шесть дней.
Артём посмотрел на неё.
— Откуда знаешь точнее?
— Рыбаки с нижней протоки видели его лодки у Четырёх Островов. Идёт на север.
Караван. Железо. Порох. Может быть — мастера.
Шесть дней.
— Мать. Мне нужно знать всё о Хаджи-Мураде. С кем торгует, чего боится, кому должен. И сколько у него охраны.
Айша-ханум улыбнулась — впервые за все дни, что он был в этом теле.
— Охрана — двадцать человек. Но Хаджи-Мурад — не воин. Он купец. Он торгует. С ним можно договориться.
— Можно, — сказал Артём. — Но для этого нужно, чтобы ему было выгоднее торговать со мной, чем с Ямгурчеем.
— И чем же?
Артём посмотрел на протоку. На воду, в которой плавали остатки горелого камыша с утреннего рейда.
— Ямгурчей берёт четверть. Я возьму десятину. И дам то, что Ямгурчей дать не может.
— Что?
— Безопасный проход через дельту. Без крымских разбойников.
Он кивнул в сторону островка, от которого всё ещё поднимался дым.
Айша-ханум посмотрела на дым. Потом — на сына, который не был её сыном. И кивнула.