Глава 20
Ерофей Кузьмич пришёл без предупреждения — как приходят люди, которые знают, что их не ждут, и считают это преимуществом.
Утро. Туман. Дельта в мае — это туман до полудня, густой, мокрый, в котором звуки гаснут, а люди появляются из ниоткуда. Лодка вынырнула из белой мглы у самого причала — маленькая, вёсельная, одна. В лодке — подьячий. Один. Без стрельцов, без охраны, без Спиридонова. В кафтане, подмоченном росой, с кожаной сумкой, прижатой к груди, как ребёнок.
Дозорный — Нурбек, семнадцатилетний ногайский мальчишка, пришедший с беженцами месяц назад — чуть не выстрелил. Артём услышал крик, выбежал на берег босой, в одних штанах, с ножом — и увидел Ерофея, стоящего на причале с поднятыми руками и мокрыми штанами.
— Не стреляй, бусурманин! Я — государев человек!
— Убери самострел, — сказал Артём Нурбеку. Мальчик убрал. Руки тряслись. Первый дозор, первый чужак из тумана — и почти первая кровь. Артём взял это на заметку: мальчик дёрганый, нужно переставить на дневную смену.
— Ерофей Кузьмич, — сказал он. — Рано.
— Рано — потому что дело не ждёт. — Подьячий опустил руки. Огляделся — быстро, цепко. Глаза — лисьи, рыжие, как волосы. Бегают. Считают. — Поговорить надо, бек. Без ушей.
— Без чьих?
— Без всяких.
Артём повёл его на южную оконечность островка — не на южный остров с кузней, боже упаси, а на дальний край основного лагеря, где кончалась стена и начинались камыши. Место открытое: подойти незаметно — нельзя. Подслушать — тоже. Ветер с воды уносил слова в сторону от лагеря.
Ерофей сел на камень. Достал из сумки тряпицу, развернул — хлеб, сало, луковица. Отломил хлеба, откусил. Жевал — сосредоточенно, как человек, который не ел со вчерашнего вечера. Может, и не ел. Дорога из Астрахани — полдня на лодке, если против течения.
Артём ждал. Не торопил. Ерофей — не Спиридонов, не Касым-ага. Ерофей — мелкая рыба. Но мелкая рыба знает дно лучше, чем крупная.
— Бек, — сказал подьячий, дожевав. Вытер руки о кафтан. — Я к тебе — не от воеводы. Не от сотника. От себя.
— Слушаю.
— Донос на тебя — я видел. Я — писал. Спиридонов продиктовал, я записал. Саидка, рыбак крещёный, — глазастый, сука. Видел много, знает мало, но языком мелет — будь здоров.
— Донос закрыт, — сказал Артём. — Спиридонов сказал — сам.
— Закрыт. — Ерофей кивнул. — Пока. Сотник закрыл — потому что ему выгодно. Самострелы твои — штука ладная, стрельцам пригодится. Но сотник — не воевода. А воевода — не Москва. Бумага-то осталась, бек. Я её — не выбросил.
Артём посмотрел на него. Ерофей смотрел в ответ — без страха, без вызова. С расчётом. Мелкий чиновник на краю империи, который понял одну простую вещь: информация стоит дороже хлеба.
— Что ты хочешь, Ерофей Кузьмич?
— Жить хорошо, — сказал подьячий. Просто, без обиняков. — В Астрахани — жалованье три рубля в год. Три рубля, бек. За это я пишу бумаги, считаю тюки, мёрзну зимой и потею летом, и сотник на меня орёт, и воевода меня не замечает, и стрельцы меня за человека не считают, потому что я — чернильная душа, не воин. Три рубля. На них — не проживёшь и не помрёшь. Так — существуешь.
— И ты хочешь больше.
— Хочу. — Ерофей наклонился вперёд. — Я знаю, бек, что через твою протоку идёт товар. Много. Больше, чем в бумагах. Я считал тюки — и считал то, что в бумагах. Не сходится. Разница — треть. Может — больше.
Артём не дрогнул. Внутри — холод. Ерофей считал. Ерофей сверял. Ерофей — подьячий, человек бумаги и чисел — делал то, что умел лучше всего: искал несовпадения. И нашёл.
— Что ты предлагаешь? — спросил Артём. Ровно. Без эмоций.
— Долю. Десятая часть с того, что мимо бумаг. Я — закрываю глаза. Бумаги — пишу правильные. Воеводе — докладываю то, что нужно. И — донос. Бумага у меня. Пока у меня — тебе спокойно. Если не у меня... — Ерофей развёл руками. — Бумага — живёт своей жизнью.
Шантаж. Грубый, прямой, без изысков. Мелкий чиновник шантажирует мелкого бека — и оба знают, что ставки мелкие только на вид. За доносом — проверка. За проверкой — порох, самострелы, османское железо. За этим — конец.
Артём думал. Быстро — как на полигоне, когда дрон уходит с курса и есть три секунды на решение.
Вариант первый: отказать. Ерофей уходит с доносом. Рано или поздно — использует. Не против Артёма лично — продаст тому, кто заплатит. Воеводе, московскому дьяку, кому угодно. Бумага — оружие, и Ерофей это знает.
Вариант второй: убить. Тело — в протоку. Подьячий пропал по дороге. Утонул. Лодка перевернулась. Бывает. Но — Ерофей сказал «бумага у меня». Значит — бумага спрятана. Если подьячий не вернётся — кто-то найдёт бумагу. Или не найдёт. Риск.
Вариант третий: купить. Не десятую часть — Ерофея. Целиком. Не как шантажиста — как человека. Подьячий, который работает на тебя — внутри русского гарнизона — это не расход. Это вложение.
— Десятая часть — много, — сказал Артём.
— Сколько — не много?
— Двадцатая. И — не деньгами. Товаром. Ткань, рыба, мёд. То, что можно продать в Астрахани, не привлекая внимания. Деньги — заметно. Товар — нет.
Ерофей прищурился. Считал. Артём видел, как за лисьими глазами работает арифметика — быстрая, точная, чиновничья.
— Пятнадцатая, — сказал подьячий. — И — ещё кое-что.
— Что?
— Знать. Что происходит. Не всё — но больше, чем сейчас. Я сижу в Астрахани, переписываю грамоты, и понимаю, что мир вокруг — больше, чем мне показывают. Ты — знаешь больше. Я хочу знать — столько, чтобы не подохнуть от незнания в неподходящий момент.
Артём смотрел на него. Ерофей Кузьмич. Рыжий, мелкий, в подмоченном кафтане, с чернильными пальцами. Человек, которого никто не замечал — и который именно поэтому замечал всё.
Не шантажист. Не предатель. Выживальщик. Как я.
— Пятнадцатая. Товаром. И — информация. В обе стороны. Ты мне — что в гарнизоне. Я тебе — что в дельте. Честная сделка.
— А донос?
— Донос — у тебя. Страховка. Я понимаю. Не прошу отдать. Прошу — не размножать.
Ерофей хмыкнул. Встал. Отряхнул кафтан.
— Сговоримся, бек. Первая поставка — когда?
— С караваном. Через две недели.
— Добро.
Он пошёл к причалу. На полпути обернулся.
— Бек. Ещё одно — бесплатно. Считай — жест доброй воли.
— Слушаю.
— Саидка ваш — рыбак. Он вчера снова приходил к сотнику. Говорит — видел у тебя пушку. Сотник послал проверить — Фёдора с тройкой. Не нашли. Сотник — осерчал. Не на тебя — на Саидку. Сказал: ещё раз придёшь с пустыми враками — выгоню со службы и всыплю плетей. — Ерофей ухмыльнулся. — Саидка — дурак. Доносит на каждый чих. Мне — работы, ему — позору. А тебе... тебе — спокойнее, надо думать.
Ерофей сел в лодку. Оттолкнулся. Растаял в тумане — как и появился. Тихо, без следа.
Артём стоял на берегу. Туман рассеивался — солнце пробивало, мокрый воздух тяжелел, блестел. Где-то в лагере стучал молоток — Ибрагим, вечный, неутомимый, стучал с рассвета до заката, как сердце лагеря.
Два крючка на одной леске. Ерофей — куплен. Саид — обесценен. Спиридонов — получит свои самострелы и успокоится. Три проблемы — три решения.
Слишком гладко. Слишком чисто. В жизни так не бывает. В жизни — когда закрываешь одну дыру, открывается другая.
Другая открылась в тот же вечер.
Аваг ждал его у кузни на южном островке. Стоял — не сидел, не работал. Стоял, и одного этого было достаточно, чтобы Артём понял: что-то не так. Аваг не стоял без дела. Аваг всегда работал — одной рукой, двумя, головой, глазами. Стоящий без дела Аваг — как остановившийся молот. Значит — сломалось.
— Что? — спросил Артём.
Аваг повёл его внутрь — под навес, к наковальне, к верстаку, на котором лежали детали: пружины, спусковые механизмы, заготовки болтов. Привычный беспорядок мастерской, в котором Аваг ориентировался с закрытыми глазами.
На верстаке — отдельно от всего, на чистой тряпице — лежал ствол. Не тот, тополиный, обманный. Настоящий. Железный. Первый.
Артём видел его три дня назад — заготовку, грубую, с неровными стенками. Аваг высверливал канал вручную — длинным железным прутом, день за днём, поворот за поворотом. Работа, от которой сходили с ума средневековые оружейники и которую Аваг делал с упрямством человека, привыкшего к невозможному.
Сейчас ствол был расколот. Вдоль. Трещина шла от казённой части до середины — рваная, с зазубринами, с чёрными следами копоти.
— Испытал, — сказал Аваг. Голос — ровный, тусклый. — Заряд — малый. Четверть от обычного. Ствол — не выдержал.
— Ранен?
— Нет. Привязал к бревну, поджёг фитиль, отошёл. Не дурак. — Пауза. — Но мог бы.
Артём взял ствол. Тяжёлый — два с лишним фунта. Железо — персидское, лучшее из того, что было. Трещина — продольная, по линии сварки. Ствол был кованый, из полосы, свёрнутой вокруг оправки и проваренной по шву. Технология, которой делали стволы в Европе и Азии уже сто лет. Простая. Надёжная.
Ненадёжная.
— Шов, — сказал Артём.
— Шов, — подтвердил Аваг. — Проварка — слабая. Я знаю. Мехи — слабые. Температура — недостаточная. Чтобы проварить шов как надо — нужен горн вдвое больше. И мехи вдвое сильнее. И уголь — не дрова, не камыш, а уголь. Настоящий. Которого здесь нет.
— Древесный?
— Древесный — лучше дров, но хуже каменного. Для хорошей проварки нужна температура... — Аваг пошевелил пальцами, подбирая слово, — ...белая. Когда железо — белое. Не красное, не жёлтое. Белое. Тогда шов — один. Монолит. Я этого — не могу. Здесь — не могу.
Артём положил ствол на верстак. Осторожно, как кладут мёртвого ребёнка.
Он знал. Знал с самого начала — огнестрельное оружие в условиях камышовой кузни, с каменной наковальней и дырявыми мехами, — на грани невозможного. В двадцать первом веке он видел цех, где делали стволы для автоматов: станки, контроль температуры до градуса, легированная сталь, электропечи. Здесь — голые руки, глаз мастера и молитва.
— Сколько попыток? — спросил он.
— Эта — третья. Первый ствол — лопнул при сверлении. Второй — криво, болт не шёл. Этот — ровный, хороший, но шов...
— Четвёртый?
Аваг посмотрел на него. В глазах армянина — не отчаяние, не злость. Усталость. Тяжёлая, каменная, как глина на дне дельты.
— Четвёртый — могу. Пятый — могу. Десятый — могу. Но результат будет тот же, бек. Пока горн — слабый, результат будет тот же. Я могу делать замки, пружины, болты, самострелы. Хорошие. Лучшие в этой дельте. Но ствол — не могу. Не потому что руки кривые. Потому что огонь — слабый.
— Что нужно?
— Горн. Новый. Каменный, не глиняный. С мехами на двух человек. С трубой для тяги. С ямой для угля — настоящей, глубокой. И — уголь. Много угля. Древесного. Из твёрдого дерева — дуба, бука. Не тополя, не ивы. Тополь горит быстро и холодно. Нужно — медленно и жарко.
Дуб. Бук. В дельте Волги — ни того ни другого. Тополь, ива, камыш. Дуб — выше по течению, в лесостепи. Или — с Кавказа, через Дербент, через Хаджи-Мурада.
Ещё одна статья расходов. Ещё одна зависимость. Ещё одна нить, которую нужно держать.
— Сколько времени на горн?
— Месяц. Если будут камни — хорошие, плоские, речные. И люди — четверо, постоянно.
— Камни — есть. На северном берегу, у мели. Люди... — Артём помолчал. — Людей дам. Но, Аваг — мне нужны самострелы. Десять штук. Для русских. К Петрову дню. Это — раньше горна.
— Знаю. Сделаю. — Аваг подобрал расколотый ствол. Повертел. Положил — отдельно, на край верстака, к двум другим неудачам. — Они не пропадут. Переплавлю. Железо — не пропадает.
— Аваг.
— Что?
— Ты сказал — третья попытка. За сколько месяцев?
— Четыре.
— Четыре месяца. Три ствола. Ни одного рабочего. И ты — не сдаёшься.
Аваг посмотрел на него. Медленно, из-под тяжёлых бровей. Впервые за весь разговор — что-то живое в глазах. Не гордость — что-то глубже. Упрямство. То самое, которое заставляет мастера переделывать одну и ту же деталь двадцать раз, пока не ляжет как надо.
— Мой отец, — сказал Аваг, — делал замки. Для дверей, для сундуков, для дворцов. Лучшие замки в Дербенте. Однажды шемаханский хан заказал замок для сокровищницы. Сказал: замок, который не откроет никто, кроме хана. Отец работал год. Год, бек. Тринадцать прототипов. Двенадцать — выбросил. Тринадцатый — работал. Хан заплатил столько, что отец купил дом. Я спросил: «Зачем двенадцать лишних?» Отец сказал: «Не лишних. Каждый — урок. Тринадцатый получился — потому что были двенадцать.»
Он убрал ствол в ящик. Накрыл рогожей.
— Четвёртый ствол — будет. И пятый. И десятый. Пока не получится. Железо не пропадает, бек. И время мастера — не пропадает. Даже когда кажется — пропало.
Артём шёл обратно по тропе через камыши — узкой, петляющей, известной только своим. Вечер. Комары — первые, майские, злые. Кусали сквозь рубаху, лезли в глаза, в уши. Артём отмахивался привычно, не замечая — за полтора года в дельте комары стали частью жизни, как ветер и сырость.
На полпути остановился.
Тропа раздваивалась. Левая — к основному лагерю, к стене, к людям, к делам. Правая — к протоке, к воде, к тишине. Артём свернул направо.
Вышел на берег. Сел на поваленный тополь — старый, трухлявый, вросший в ил. Перед ним — протока, широкая, спокойная. Вечернее солнце лежало на воде — косое, красноватое. Тишина. Ни ветра, ни птицы. Только вода, и свет, и комары.
Он думал. Не о стволах — о масштабе. О том, что видел и чего не видел.
Касым-ага сказал: Стамбулу не нравится, что русские контролируют Волгу. Это — правда. Но не вся правда. Артём знал — из учебников, из курса «История Ближнего Востока», из книги Финкеля «Osman's Dream», читанной в электричке по дороге на полигон — что османская стратегия XVI века была направлена не на Россию. На Иран.
Сефевидский Иран. Шах Тахмасп. Шиитская ересь, от которой у суннитского Стамбула сводило зубы. Кавказ, который делили два гиганта — и не могли поделить. Азербайджан. Ширван. Дербент — тот самый Дербент, откуда приехал Аваг.
Каспийский флот — это не про Россию. Это — про удар по Ирану с севера. Через Каспий — к Баку, к Дербенту, к иранским берегам. Россия — не цель. Россия — дверь, которую нужно открыть, чтобы добраться до настоящего врага.
И Артём — не союзник. Артём — ключ. Маленький, грязный, камышовый ключ к двери, за которой — Каспийское море, а за морем — Иран.
Касым-ага знал это. Синан-паша знал. Артём — знал тоже, но не сказал. Потому что знание — валюта, и тратить её нужно аккуратно.
Но теперь — нужно думать об Иране. О Сефевидах. О шахе Тахмаспе, который правит уже тридцать лет и умирать не собирается. О том, что если османы действительно построят канал — через десять лет, через пятнадцать — и выведут флот в Каспий, дельта окажется не буфером, а горлышком бутылки, через которое хлынет война. Большая война. Не ногайские набеги, не крымские разбойники — империя против империи. И он — посередине.
Как Дербент. Стена между двумя мирами.
Отец Авага делал замки. Тринадцать прототипов. Артём строил — не замок. Он строил позицию. И каждый провал — ствол, который лопнул; Саид, который доносил; Ерофей, который шантажировал — был не провалом, а уроком.
Но уроки — дорогие. И время — ограниченное. И учитель — он сам.
Он вернулся в лагерь затемно. Лагерь спал — почти. Дозорные на стене, тихий разговор у костра, детский плач в дальней юрте. Звуки жизни. Звуки дома.
Триста шагов стены. Двадцать пять самострелов. Четырнадцать фунтов пороха — официально. Вдвое больше — на самом деле. Ни одного рабочего ствола.
Купленный подьячий. Обесцененный доносчик. Османское железо в кузне. Русские самострелы в работе. Мать, плетущая паутину. Мастер, который не сдаётся.
И — четыре империи вокруг, каждая из которых хочет от него своего, и ни одна не знает, что он хочет от них.
Пока — не знает. Пока — не нужно.
У юрты — Тулен. Не спит. Сидит, сабля на коленях. Привычка. Охрана. Верность.
— Бек. Ерофей — что?
— Куплен.
— Надёжно?
— Нет. Но предсказуемо. Жадность — предсказуемая вещь.
Тулен кивнул. Помолчал.
— Бек. Аваг?
— Ствол не получился. Третий.
— Получится?
— Аваг говорит — нужен горн. Настоящий. И уголь. Дубовый.
— Дуб в дельте не растёт.
— Знаю. Придётся искать. Выше по Волге. Или через Хаджи-Мурада. С Кавказа.
Тулен молчал. Думал. Артём знал, о чём: ещё одна зависимость. Ещё одна ниточка, за которую могут дёрнуть. Ещё один человек, которому нужно платить — деньгами, доверием, правдой.
— Бек, — сказал Тулен. — Одна вещь.
— Да?
— Ты сегодня ушёл на берег. Один. Сидел долго. Я — видел. Не следил — видел, потому что дозорный доложил.
— И?
— Не ходи один. Пожалуйста.
Артём посмотрел на него. «Пожалуйста» — слово, которое Тулен не говорил никогда. Не приказ, не совет, не предупреждение. Просьба. Человеческая просьба от человека, который просить не умеет.
— Хорошо, — сказал Артём. — Не буду.
Тулен кивнул. Встал. Ушёл — в ночь, в дозор, в свою бесконечную молчаливую работу.
Артём вошёл в юрту. Лёг. Закрыл глаза.
За стеной — дельта. Вода, камыш, комары, звёзды. И где-то далеко — Стамбул, Москва, Бахчисарай, Исфахан. Четыре столицы, четыре воли, четыре руки, тянущиеся к горлышку бутылки, в котором он сидел.
Он уснул. Впервые за много ночей — без мыслей, без расчётов, без планов. Просто — уснул. Как человек, который сделал за день всё, что мог, и которому больше нечего делать до утра.
Утром — новый день. Новые решения. Новые враги. Новые союзники, которые в любой момент могут стать врагами.
Стена стоит. Кузня работает. Люди — живы.
Пока — хватит.