Глава 20. Кузнец

Аваг не спал третью ночь.

Артём знал это, потому что Хасан рассказал — не жалуясь, а с тем особым выражением, которое появлялось у старого кузнеца, когда он говорил о вещах, которые его пугали. Хасан не боялся железа, огня, врагов. Хасан боялся, когда человек переставал быть человеком и становился — работой.

— Не ест, — сказал Хасан. — Пьёт воду. Сидит у горна и смотрит на огонь. Потом берёт молот и бьёт. Потом — снова смотрит. Я говорю: ложись, мастер. Он говорит: ещё одну плавку. И ещё одну. И ещё.

— Рука?

— Рука — зажила. Шрам — некрасивый, стянутый. Но работает. Обе работают. Это не рука, бек. Это — голова. Что-то в голове у него — не отпускает.

Артём пошёл на южный островок.

Кузня изменилась. Артём не был здесь четыре дня — четыре дня, заполненных Ерофеем, Спиридоновым, стеной, караванами, — и за эти четыре дня Аваг перестроил всё.

Горн — прежний, глиняный, маленький — был сломан. Рядом стояла яма, обложенная камнями — плоскими, речными, которые Хасан и двое мальчишек таскали с северной мели третий день. Яма — глубокая, в два локтя, с вертикальными стенками. Над ямой — труба. Не настоящая — составная, из глиняных горшков без дна, вставленных один в другой, обмазанных глиной, стянутых проволокой. Кривая, ненадёжная, нелепая.

Но — работающая. Артём видел: тяга шла. Воздух — снизу, через поддувало, вверх, через трубу. Элементарная физика, которую он знал из учебников и которую Аваг нащупал руками — без учебников, без формул, без слова «конвекция».

Мехи — новые. Два кожаных мешка на деревянных рамах, соединённых с поддувалом. Качать — двумя руками, или двумя людьми. Артём присмотрелся: конструкция клапанов — грубая, но хитрая. Один мешок надувается — второй сжимается. Воздух идёт непрерывно, без пауз.

Двойные мехи. Аваг сделал двойные мехи. Сам. Без чертежа, без объяснений. Просто — понял, что нужно.

Аваг стоял у верстака. Спиной. Не обернулся. Перед ним — заготовка. Четвёртый ствол.

Артём подошёл. Не заговорил — встал рядом, смотрел.

Заготовка была другая. Не полоса, свёрнутая в трубку, как предыдущие три. Цельный кусок железа — короткий, толстый, с грубо намеченным каналом. Аваг не ковал трубку — он высверливал ствол из цельного куска.

— Другой способ, — сказал Аваг. Не оборачиваясь. Голос — хриплый, сухой. Голос человека, который три дня разговаривал только с огнём и железом. — Три ствола — шов лопается. Значит — не нужен шов. Без шва — без слабого места. Цельный.

— Ты высверливаешь?

— Высверливаю. — Аваг повернулся. Лицо — серое, осунувшееся. Глаза — красные, с воспалёнными веками. Борода — спутанная, в саже. Руки — чёрные до локтей, с новыми мозолями поверх старых. Но в глазах — то, чего не было три дня назад: свет. Не радость — яснее. Уверенность мастера, который нашёл путь. — Долго. Медленно. Прут — железный, калёный, с кончиком в форме ложки. Ложкой — скребу канал. Поворот, удар, поворот, удар. Два вершка в день. Ствол — длиной в локоть. Значит — неделя.

— Прочность?

— Лучше. Нет шва — нет слабого места. Но стенки — толще. Ствол — тяжелее. Вдвое тяжелее, чем кованый. И — расход железа. На один ствол — три фунта. Персидского. Лучшего.

Три фунта железа на один ствол. У Артёма — двадцать фунтов от Мехмеда, плюс старые запасы. На пять-шесть стволов — если каждый получится. Если.

— Когда испытание?

— Через пять дней. Может — шесть. Когда канал будет готов. — Аваг помолчал. — Бек. Этот — либо выдержит, либо нет. Если нет — я не знаю, что делать дальше. Других способов у меня нет.

— Есть, — сказал Артём. — Литьё. Бронзовое литьё. Расплавить бронзу — залить в форму вокруг оправки — вынуть оправку. Пушки так делают. Уже сто лет.

Аваг посмотрел на него. Долго. Без удивления — с тем выражением, которое появлялось каждый раз, когда Артём говорил вещь, которую не мог знать двадцатишестилетний татарский бек, выросший в камышах.

— Бронза, — повторил он. — У нас нет бронзы. Бронза — это медь и олово. Меди — нет. Олова — нет. Горн для плавки бронзы — нужен вдвое сильнее, чем для железа.

— Знаю. Пока — невозможно. Но если горн будет готов, если Хаджи-Мурад привезёт медь...

— Если. Много «если», бек. — Аваг взял прут — калёный, с ложкообразным концом. Повертел в руках. Привычка — как с замком, как с чётками. Руки мастера всегда заняты. — Ты знаешь слишком много. Про бронзу. Про литьё. Про пропорции пороха. Про вещи, которые знают мастера в Стамбуле и Венеции, но не знают мальчики в камышах.

— Аваг...

— Не объясняй. — Мастер поднял руку. Жёстко. — Я не спрашиваю — откуда. Не хочу знать. Мне — всё равно. Мне важно — что. Что ты знаешь, чему можешь научить, что мы можем построить. Остальное — твоё. Пусть будет твоим.

Тишина. Угли в новом горне потрескивали — тихо, мирно. Запах — сажа, железо, пот. Запах кузни. Запах, который Артём полюбил — неожиданно для себя, глубоко, как любят запах дома.

— Но, — продолжил Аваг. Тише. — Касым-ага, человек паши. Он тоже знает — про тебя. Мехмед — знает. Хаджи-Мурад — знает. Все, кто с тобой рядом дольше месяца, — видят. Ты — другой. Не такой, каким был. Нурсултан пишет доносы — «подменили». Пьяный конюх, но правый пьяный конюх.

— Ты тоже так думаешь? Что меня подменили?

Аваг положил прут на верстак. Аккуратно, ровно, параллельно краю. Привычка мастера — каждый инструмент на своём месте.

— Я думаю, — сказал он, — что в тело мальчика, который не умел читать, вселился человек, который знает, как устроен мир. Как это произошло — не моё дело. Аллах. Христос. Шайтан. Мне — всё равно. Я — армянин из Дербента. Я видел, как муллы проклинают христиан, а христиане проклинают мусульман, а потом оба идут к одному лекарю, когда болит зуб. Мне важно — не откуда ты. Мне важно — что ты строишь. И я хочу строить — рядом. Потому что ты строишь вещи, которых ещё нет. А для мастера — это единственное, что имеет значение.

Он взял молот. Большой, двуручный, с потемневшей рукоятью. Подошёл к горну. Раздул угли — одним выдохом, сильным, ровным, привычным. Огонь вспыхнул — красный, жадный.

— Иди, бек. Мне нужно работать. Через пять дней — испытание. Приходи. И — принеси верёвку. Длинную. Если ствол разорвёт — хочу привязать к бревну и стоять далеко.

Артём кивнул. Повернулся к выходу.

— Бек.

— Да?

— Поспи. Ты выглядишь хуже меня. А я — три ночи не спал.

Артём не поспал. Вместо этого — пошёл к Хасану.

Старый кузнец сидел у своего навеса — прежнего, на основном островке, который теперь использовался для мелкой работы: крючки, скобы, гвозди, ножи. Аваг забрал серьёзную ковку на южный островок, и Хасан — не обиделся. Или обиделся, но не показал. С Хасаном — никогда не знаешь.

— Садись, — сказал Хасан. Не предложил — приказал. У старика была привычка: с людьми моложе шестидесяти он разговаривал как с детьми. С Артёмом — тоже. Несмотря на то что Артём был бек, командир, хозяин.

Артём сел. На перевёрнутое ведро — то самое, на котором сидел Аваг в ночь, когда они обсуждали османов. Круг замкнулся.

Хасан ковал нож. Обычный, рыбацкий, для Зулейхи — её старый сломался позавчера. Стучал молотком — мелким, лёгким — по раскалённой полосе. Ритмично. Тук-тук-тук. Пауза. Проверка на глаз — щурясь, потому что левый глаз не видел, а правый видел плохо. Снова — тук-тук-тук.

— Мастер не ест, — сказал Хасан. Не спросил — сообщил.

— Знаю. Говорил с ним.

— Говорил — и что?

— Работает. Четвёртый ствол. Новый способ — высверливает из цельного куска.

Хасан перестал стучать. Положил молоток. Посмотрел на Артёма — правым глазом, прищурив левый. Взгляд — острый, несмотря на полуслепоту. Хасан видел мало, но то, что видел — видел насквозь.

— Из цельного, — повторил он. — Без шва.

— Без шва.

— Умно. — Пауза. — Дорого. Три фунта на ствол — это три сабли. Или тридцать наконечников. Или сто крючков.

— Знаю.

— Знаешь. И всё равно — тратишь.

— Хасан, мне нужен ствол. Самострелы — хорошее оружие. Против разбойников, против малого отряда. Но против сотни всадников в доспехах — не хватит. Нужен огонь.

Хасан взял нож — горячий, красный — и сунул в воду. Шипение, пар, запах калёного железа. Достал. Осмотрел. Положил на наковальню.

— Мой отец, — сказал он, — ковал сабли. Хорошие. Для мурз, для воинов. Отец его отца — тоже. И его отец — тоже. Четыре поколения — сабли. Знаешь, что отец говорил?

— Нет.

— Говорил: «Сабля — честное оружие. Ты видишь человека, которого убиваешь. Он видит тебя. Между вами — длина клинка. Не больше.» Потом пришли пищали. Отец видел — в Казани, когда русские стреляли. Грохот, дым, люди падают — не видя, кто их убил. Отец сказал: «Это — не оружие. Это — конец оружия.»

Тишина. Хасан взял молоток. Снова — тук-тук-тук. Нож обретал форму — медленно, под ударами, которые были точны, несмотря на полуслепоту. Мышечная память. Пятьдесят лет у наковальни.

— Ты хочешь, чтобы я сказал — не делай стволов, — сказал Артём.

— Нет. Хочу, чтобы ты знал — что делаешь. Не железо — это Аваг знает. А — что будет, когда сделаешь. Когда ствол — работает, когда порох — стреляет, когда враг падает, не видя, кто его убил. Это — другой мир, бек. Не тот, в котором мы живём. Другой. Хуже? Лучше? Не знаю. Другой.

Артём молчал. Хасан — говорил вещи, которых не мог знать. Или мог — потому что мудрость старика не нуждается в учебниках. Хасан описывал революцию в военном деле — переход от холодного оружия к огнестрельному, — и делал это точнее, чем профессора в Бауманке.

— Хасан, — сказал Артём. — Этот мир уже приходит. С пищалями или без нас — он приходит. Русские стреляют. Османы стреляют. Через двадцать лет — все будут стрелять. Вопрос не в том, делать ствол или нет. Вопрос — у кого он будет. У нас или у тех, кто придёт нас убивать.

Хасан стучал. Тук-тук-тук. Нож — почти готовый, ровный, с хорошим изгибом. Зулейхе понравится.

— Мой отец, — сказал Хасан, — когда увидел пищали, сказал ещё одну вещь. Сказал: «Теперь — каждый может убить каждого. Раньше — нужно было уметь. Сабля — это годы. Лук — это годы. Пищаль — это один день. Дай пищаль мальчишке — и он убьёт воина, который учился тридцать лет.» — Пауза. — Отец считал это несправедливым.

— А ты?

— А я — кузнец. Я делаю то, что просят. И не сплю по ночам, когда думаю — зачем.

Он закончил нож. Положил на тряпицу. Завернул — аккуратно, любовно, как пеленают ребёнка.

— Иди, бек. У тебя — дела. У меня — ножи. Каждый делает своё.

На четвёртый день после разговора с Авагом пришла Айша-ханум.

Не к Артёму — к стене. Опять. Она приходила к стене каждый день — проверяла кладку, трогала кирпичи, разговаривала с женщинами, которые месили глину. Стена стала её территорией — негласно, без объявления. Артём — проектировал. Юнус — строил. Айша-ханум — следила. За качеством, за людьми, за настроением.

Сегодня она пришла к Артёму. В юрту. Утром. Без предупреждения.

— Сядь, — сказала она. Тоном, который не допускал возражений. Тоном матери — не бека, не командира.

Артём сел.

Айша-ханум села напротив. Маленькая, прямая, в тёмном платке, руки на коленях. Лицо — спокойное. Глаза — нет.

— У ногайцев — плохо, — сказала она.

— Исмаил?

— Хуже. Исмаил — болен, я тебе говорила. Теперь — не просто болен. Умирает. Третья жена написала сестре — лекари отступились. Кровь в моче, жар не спадает, не встаёт с постели. Неделя. Может — две.

Артём закрыл глаза. Открыл.

Исмаил. Ногайский бий. Союзник Москвы. Человек, который держал Ногайскую Орду в кулаке — грубо, жестоко, но крепко. Под его рукой — десятки тысяч всадников, сотни тысяч голов скота, степь от Яика до Волги. Исмаил дружил с Москвой — не из любви, из расчёта: Москва помогала ему против Крыма и против собственных родственников. Москва платила — Исмаил служил. Просто. Понятно.

Без Исмаила — хаос. Сыновья, племянники, двоюродные братья — все хотят власти. Орда расколется. Часть уйдёт к Крыму. Часть — попытается договориться с Москвой заново. Часть — будет грабить всех подряд.

А дельта — рядом. Буфер между Ордой и Артёмом — исчезнет.

— Кто — наследник? — спросил Артём.

— Тинехмат. Старший сын. Молодой, горячий, глупый. Не любит Москву — но боится. Дин-Ахмед — второй сын. Умнее. Хитрее. Опаснее. Склоняется к Крыму. Есть ещё Урус — младший. Мальчишка. Но за ним стоят люди.

— Сколько у нас времени?

— Пока Исмаил жив — всё по-прежнему. Когда умрёт — смута. Сразу. В первую неделю — передел. Кто не успеет выбрать сторону — того затопчут.

— Нам не нужно выбирать сторону.

Айша-ханум посмотрела на него. Тем взглядом, который говорил: я знаю, что ты умный, но сейчас ты говоришь глупость.

— Не выбрать — невозможно, — сказала она. — Степь — не дельта. В степи нет нейтральных. Есть свои и чужие. Кто не выбрал — тот чужой для всех.

— Тогда — кого?

— Тинехмата. Он — слабый, но законный. Москва его поддержит — потому что он старший. Мы поддержим — потому что он слабый. Слабый бий нас не тронет. Сильный — подомнёт.

Логика. Жёсткая, циничная, степная логика. Поддержи слабого — и он будет тебе благодарен. Поддержи сильного — и он будет считать твою поддержку само собой разумеющейся.

— Как — поддержать?

— Подарки. Через меня — его матери. Жёнам. Серебро, ткани, оружие. Не много — достаточно, чтобы запомнили. И — слова. Правильные слова в правильные уши. Что Кара-Тимур-бек — друг. Что дельта — безопасное место, если нужно спрятать семью. Что у бека — стены и воины.

— Ты уже начала?

— Месяц назад. — Айша-ханум позволила себе тень улыбки. Первую за долгое время. — Ты думал — я хожу к ногайским жёнам пить чай?

Артём смотрел на мать. На эту маленькую женщину в тёмном платке, которая — пока он строил стены и покупал подьячих — выстроила собственную дипломатическую сеть. Без приказа. Без разрешения. Без единого слова ему — до сегодняшнего дня.

— Почему сейчас? — спросил он. — Почему рассказываешь — сейчас?

— Потому что Исмаил умрёт скоро. И когда умрёт — мои слова станут делом. А дела — нужно согласовать.

— С кем? Со мной?

— С тобой. Ты — бек. Я — мать бека. Разные вещи. — Пауза. — Но бек должен знать, что делает его мать. Иначе — запутаемся.

Артём встал. Подошёл к ней. Присел — на корточки, на уровне её глаз. Близко.

— Мать, — сказал он. По-тюркски, мягко, как говорил Тимур — не он, настоящий Тимур, мёртвый мальчик, память которого иногда всплывала, как рыба из глубины. — Рахмат.

Айша-ханум положила руку ему на голову. Лёгко, на секунду. Жест, от которого у Артёма перехватило горло — потому что так делала его настоящая мать. Другая женщина, в другом веке, за четыреста семьдесят лет отсюда. Тот же жест. Ладонь на макушке. Мгновение покоя в непокойном мире.

— Не благодари, — сказала Айша-ханум. — Делай. Подарки для Тинехмата — собери. Касим знает, что нужно. И — Хаджи-Мураду напиши: ткани. Хорошие. Стамбульские. Для ханских жён — только лучшее.

Она встала и вышла.

Пятый день. Испытание.

Южный островок. Утро — раннее, серое, пасмурное. Хорошо: если ствол разорвёт, пламя и дым не увидят с основного лагеря. Плохо: если ствол разорвёт, осколки полетят в серое небо, и не увидишь, куда.

Присутствовали четверо: Артём, Аваг, Хасан, Тулен. Больше — не нужно. Если получится — узнают все. Если не получится — незачем.

Ствол лежал на верстаке. Артём взял его — тяжёлый, короткий, толстостенный. Длина — чуть больше локтя. Калибр — с мизинец. Канал — ровный, Артём проверил, засунув палочку: шла гладко, без заеданий. Стенки — толстые, палец в толщину. Запальное отверстие — сбоку, у казённой части. Маленькое, аккуратное, просверленное тем же ложкообразным прутом.

Аваг привязал ствол к бревну — кожаными ремнями, крепко, в трёх местах. Бревно — вкопано в землю. За бревном — вал из мокрого песка, в который должна уйти пуля. Если пуля вообще вылетит.

Заряд. Аваг отмерил порох — осторожно, щепоткой, на глаз. Меньше, чем нужно для боевого выстрела. Испытательный. Засыпал в канал. Забил пыж — комок промасленной тряпки. Сверху — свинцовый шарик, отлитый Хасаном из обрезков. Маленький, с горошину.

Фитиль. Аваг отрезал кусок — длинный, в две руки. Зажёг от угля. Конец — тлел, красный, дымный.

— Отойдите, — сказал Аваг. Спокойно, как будто говорил «передай молот».

Отошли. На двадцать шагов. Тулен — дальше, за камыши. Хасан — рядом с Артёмом, щурясь единственным глазом.

Аваг подошёл к бревну. Поднёс фитиль к запальному отверстию. Рука — не дрожала.

Секунда.

Две.

Шипение — тонкое, злое, как змея.

Удар.

Не взрыв — удар. Тугой, глухой, как кулак по барабану. Бревно дёрнулось. Дым — серый, едкий, густой — повалил из ствола и из запального отверстия. Запах — сера, горелое, что-то кислое.

Артём побежал — к бревну, к стволу. Аваг — стоял, не шелохнувшись. Смотрел.

Ствол — цел. Артём схватил его — горячий, обжигающий — осмотрел. Цел. Ни трещины, ни выпуклости, ни деформации. Канал — чистый, только копоть. Ремни — целы.

Песчаный вал. Артём обошёл бревно, подошёл к валу. Смотрел. Искал.

— Здесь, — сказал Хасан. Старик подошёл, ткнул пальцем — дырка в песке. Маленькая, с палец. Артём разгрёб — свинцовый шарик, деформированный, вмятый в мокрый песок на глубину ладони.

Выстрелил. Ствол — выстрелил. Не разорвался. Не треснул. Выстрелил.

Артём стоял с горячим шариком в руке и чувствовал — впервые за долгие месяцы — не облегчение, не радость. Страх. Тот самый, о котором говорил Хасан. Страх человека, который знает, что сделал, и знает, что будет дальше.

Аваг подошёл. Взял ствол — бережно, как берут новорождённого. Осмотрел. Провёл пальцем по каналу — медленно, считая неровности.

— Канал — грязный, — сказал он. — Шероховатость. Нужно шлифовать. И — запальное отверстие великовато. Газы уходят. Давление — не полное. Пуля — на двадцать шагов, может — тридцать. Убить — нет. Ранить — может.

— Но ствол — цельный.

— Цельный. Шва — нет. Трещины — нет.

— Значит — способ работает.

— Способ работает. — Аваг положил ствол на верстак. Сел на ведро. Закрыл глаза. — Четыре ствола. Четыре месяца. Три — сломанных. Один — рабочий. Тринадцатый замок, бек. Только — четвёртый.

Хасан стоял рядом. Молчал. Потом — положил руку Авагу на плечо. Тяжёлую, чёрную от сажи. Не сказал ничего. Не нужно было.

Тулен вышел из камышей. Посмотрел на ствол, на песчаный вал, на Авага с закрытыми глазами.

— Работает? — спросил он.

— Работает, — сказал Артём.

— Что дальше?

— Дальше — ещё один. И ещё. Пока не будет надёжный. Пока не будет — оружие, а не опытный образец.

— Сколько?

— Не знаю. Может — два. Может — пять. Может — десять.

Тулен кивнул. Без разочарования, без нетерпения. Принял — как погоду, как воду, как вещи, которые нельзя ускорить.

— А самострелы для русских? — спросил он. — Десять штук. К Петрову дню.

— Успеем, — сказал Аваг, не открывая глаз. — Самострелы — умею. Не нужно думать. Руки делают сами. Десять — за три недели. Ствол — параллельно.

— Параллельно, — повторил Тулен. — Нравится мне это слово. Не знаю, что оно значит, — но нравится.

Артём усмехнулся. Первый раз за неделю.

Вечером Артём сидел в юрте и писал. Не пером — палочкой, обмакнутой в чернила из сажи и рыбьего клея. На бересте — бумага слишком дорога для черновиков. Писал по-русски — тюркской грамотой он так и не овладел, а латиницу здесь не знал никто.

Список. Что есть. Что нужно. Что — невозможно.

Есть:

Стена — почти готова. Южный участок — две недели.Самострелы — 25 рабочих + 10 для русских (в работе).Порох — 20+ фунтов (растёт, селитряницы работают).Ствол — один, рабочий, слабый. Прототип, не оружие.Люди — 142 человека (четверо пришли за месяц).Деньги — 80 динаров серебром + товар.Агент в гарнизоне — Ерофей. Ненадёжный, но полезный.Сеть матери — ногайские жёны. Работает.

Нужно:

Горн — каменный, с двойными мехами. Месяц.Уголь — дубовый. Откуда? Хаджи-Мурад. Кавказ.Медь — для бронзового литья. Позже. Много позже.Мастера — ещё два-три кузнеца. Откуда?Люди — бойцы, не ремесленники. Откуда?Нурсултан — нейтрализовать. Фарид работает.Саид — дискредитирован. Повторить ещё раз.

Невозможно (пока):

Пушка. Нет бронзы, нет горна, нет людей.Ружья. Ствол — один, прототип. До серии — год минимум.Союз с кем-то — без Исмаила нет «крыши», без «крыши» нет безопасности, без безопасности нет роста.

Он отложил палочку. Посмотрел на список. Длинный. Безнадёжный. Как всегда.

И всё-таки — на этом листе, в этом списке, было слово, которого не было год назад. «Рабочий». Ствол — рабочий. Один. Плохой. Слабый. Но — рабочий.

Год назад у него не было ничего. Сейчас — стена, оружие, люди, деньги, связи. И — ствол. Первый ствол, из которого вылетела первая пуля.

Мир менялся. Медленно, по куску, по кирпичу, по пружине. Но — менялся.

Из-за стены юрты — голоса, стук, смех. Кто-то пел — ногайскую песню, тягучую, степную, про коня и ветер. Жизнь.

Артём лёг. Закрыл глаза. Подумал об отце — привычно, коротко, как прикосновение к ране, которая никогда не заживёт. Приёмник «Орион». Верстак. Пустой дом.

Подумал о стволе — горячем, тяжёлом, целом. Четвёртая попытка. Тринадцатый замок.

Подумал о том, что Исмаил умирает, и степь скоро загорится, и всё, что он построил, может сгореть вместе с ней.

Уснул. Тяжело, без снов, как человек, который нёс весь день слишком много и наконец — положил.

За стеной юрты Тулен стоял на дозоре. Рука — на сабле. Глаза — на протоке. Ветер — с юга, тёплый, майский. Стена стояла. Ствол — лежал на верстаке, горячий, целый, первый. Люди — спали.

А далеко на востоке, в степи, в юрте, пропахшей кумысом и лекарствами, старый ногайский бий Исмаил кашлял кровью и считал оставшиеся дни. Их было — мало.