Глава 22
Они пришли ночью. Не с севера, откуда приходили русские. Не с юга, откуда приходил Мехмед. С востока — из мёртвых камышей, из мелководья, откуда не приходил никто, потому что там нечего было делать и некуда идти.
Артём проснулся от крика. Не человеческого — лошадиного. Резкого, захлёбывающегося визга, от которого кровь становится холодной ещё до того, как мозг понимает, что происходит. Так кричит лошадь, когда ей перерезают сухожилия.
Он скатился с кошмы. Нож — в руке, привычка, вбитая за полтора года. Рубаха, босые ноги, ночь. Выскочил из юрты — и увидел огонь.
Горела дозорная вышка. Не тлела — полыхала, целиком, от основания до площадки. На площадке — никого. Дозорный — Нурбек, семнадцатилетний мальчишка — лежал у подножия, лицом вниз. В спине — стрела.
Артём упал на землю. Инстинкт, не мысль — стрела в темноте означает лучника, лучник означает ещё стрелы, стоящий человек означает цель. Он вжался в грязь и слушал.
Крики. Слева — от коновязи. Топот. Ржание — ещё одна лошадь. Звон металла — сабля о саблю. Голос Юнуса — хриплый, командный: «К стене! К стене!» Голос женщины — визг, обрывающийся. Детский плач.
И — другие голоса. Чужие. Гортанные, резкие. Не русские. Не ногайские. Крымские? Нет, другой выговор, другая интонация.
Тулен. Где Тулен?
— Бек! — Голос — справа, из темноты. Тулен. Живой. — Не вставай! Ползи сюда!
Артём пополз. Грязь, камыш, осколки — Тулен лежал за стеной, за готовым участком, в тени. Рядом — двое нукеров, Ильяс и Бахтияр, с самострелами. Заряжены.
— Сколько? — спросил Артём. Голос — ровный. Руки — нет.
— Не знаю. Двадцать, может тридцать. Пешие. Пришли через восточное мелководье — вброд, по пояс. Дозорного сняли стрелой, подожгли вышку. Бьют по коновязи — режут лошадей.
Режут лошадей. Не крадут — режут. Значит — не набег за добычей. Налёт. Удар. Цель — не забрать, а уничтожить.
— Кто?
— Не знаю. Темно. Но — организованные. Вышку подожгли первой, чтобы ослепить — мы смотрим на огонь, они бьют из темноты. Грамотно.
Грамотно. Профессионально. Не степные разбойники, которые налетают с визгом и бегут при первом отпоре. Это — другое.
Касым-ага. Засада на обратном пути из Астрахани. Люди в чёрном. Янычары-ренегаты. Внутриосманская игра.
Или — не османы. Крымцы. Люди Кайтака, который проводил корабли через протоку и видел свежекопаную землю. Который не поверил про червей. Который — запомнил.
Или — ногайцы. Люди Дин-Ахмеда, второго сына Исмаила, который «склоняется к Крыму». Которому мешает бек с протокой и стеной.
Неважно. Потом. Сейчас — выжить.
— Юнус? — спросил Артём.
— У коновязи. Дерётся. — Тулен помолчал. — Слышу — дерётся. Если замолчит — значит, всё.
— Стена?
— Южный участок — не достроен. Там — дыра. Шесть шагов. Они знают. Идут туда.
Знают. Значит — разведали заранее. Значит — кто-то рассказал. Саид? Нурсултан? Кто-то из новых — беженцев, пришедших за последний месяц?
Потом. Всё — потом. Сейчас — дыра в стене, и через неё идут люди с саблями.
— Ильяс, Бахтияр — к дыре, — сказал Артём. — Бейте в упор. Не дальше десяти шагов. В темноте промажете.
Нукеры ушли — быстро, молча. Обученные. Девять месяцев — каждый день по два часа Тулен гонял их на стрельбище. Самострел — заряди, прицелься, выстрели. Заряди, прицелься, выстрели. Автоматизм. Мышечная память. Как у Хасана с молотом — руки делают сами.
Артём повернулся к Тулену.
— Гранаты?
— Три. У меня. — Тулен достал из-за пазухи — глиняные шары, размером с кулак, с коротким фитилём. Двойная оболочка, конструкция Хасана. Ударный замок Авага. — Зажигалку потерял. Фитиль — нечем поджечь.
— У вышки — огонь.
Тулен посмотрел на горящую вышку. Двадцать шагов открытого пространства, освещённого пламенем. Двадцать шагов, в которых стоящий человек — мишень для лучника.
— Я схожу, — сказал Тулен. Встал.
— Тулен.
— Да?
— Ползком.
— Знаю.
Он исчез. Артём остался — один, с ножом, босой, в грязи. Командир без оружия, без обзора, без связи. Как в первый день — голый, в чужом теле, в чужом мире.
Только тогда — он не знал, что делать. А сейчас — знал. И от этого было страшнее.
Бой длился — Артём не знал сколько. В бою время ломается: секунда — вечность, минута — мгновение. Потом, когда считали, вышло — меньше часа. В ту ночь казалось — всю жизнь.
Ильяс и Бахтияр встретили прорыв у южной дыры. Два болта — два тела. Третий нападавший — перепрыгнул через упавшего, бросился на Ильяса. Ильяс не успел перезарядить — принял удар сабли на самострел. Дерево раскололось. Ильяс ударил обломком — в лицо, в зубы. Нападавший упал. Бахтияр — добил. Ножом.
Юнус у коновязи — держался. Пятеро нукеров — трое его, двое прибежавших — дрались в темноте, среди визжащих, бьющих копытами лошадей. Кто свой, кто чужой — непонятно. Юнус решил просто: заорал «Кара-Тимур!» — и те, кто не ответил, получили железо.
Тулен добрался до вышки. Поджёг фитиль. Первая граната — в темноту, в сторону восточного мелководья, туда, откуда пришли. Взрыв — глухой, злой. Крик — человеческий, короткий. Вторая — туда же. Третья — левее, по движению.
После третьей гранаты — тишина. Не мгновенная — постепенная. Крики стихли. Звон металла — замолк. Топот — удалялся. На восток. В камыши. В мелководье.
Уходят.
Рассвет. Серый, мутный, без солнца. Туман — густой, как молоко. И кровь — везде.
Артём стоял посреди лагеря и считал.
Свои потери: Нурбек — мёртв, стрела в спине. Мальчишка, семнадцать лет, первый дозор. Аслан — нукер Юнуса — мёртв, сабельный удар в шею. Двое раненых — Ильяс (порез предплечья, глубокий, но кость цела) и женщина, имени которой Артём не знал, — обожжена, когда горящая вышка рухнула на юрту.
Кони: четыре — мертвы. Зарезаны. Целенаправленно, методично — подрезаны сухожилия задних ног, потом — горло. Кто-то знал, как убивать лошадей быстро и тихо.
Чужие потери: шестеро тел. Артём осмотрел каждое — при свете факела, на коленях, руками.
Одежда — тёмная, без знаков. Оружие — сабли, луки, ножи. Хорошее оружие — не разбойничий хлам. Сабли — кривые, лёгкие, крымского типа. Луки — составные, с костяными накладками. У одного — на поясе — кошель с монетами. Артём высыпал на ладонь: акче. Крымские. С тамгой Гиреев.
Крымцы. Или — люди, которым заплатили крымскими деньгами.
Тулен стоял рядом. Молчал. Лицо — серое, как туман. Кровь на руках — чужая, засохшая.
— Двадцать, может двадцать пять, — сказал он. — Шестеро — здесь. Остальные ушли. С ранеными или без — не знаю. В камышах — не догоним.
— Не догоняем, — сказал Артём. — Сначала — свои. Раненые, стена, дозоры. Потом — будем думать.
— Бек. Они вернутся.
— Знаю.
— Они знали — где дыра. Знали — где вышка. Знали — где кони. Кто-то — рассказал.
— Знаю.
Тулен посмотрел на него. В глазах десятника — впервые за всё время, что Артём его знал — ярость. Не холодная, расчётливая злость воина. Ярость. Горячая, красная, от которой трясутся руки и сжимаются зубы.
— Нурбек, — сказал Тулен. — Семнадцать лет. Я его поставил на дозор. Я — выбрал. Первая ночь. Последняя.
— Тулен...
— Не говори мне «потом». Не говори — «разберёмся». Мальчик — мёртвый. Аслан — мёртвый. Четыре коня — мёртвые. Кто-то привёл их сюда. Кто-то показал — где бить. И я хочу знать — кто.
— Я тоже. И узнаю.
— Когда?
— Сегодня.
Артём не узнал сегодня. И не завтра.
Он осмотрел тела. Обыскал — карманы, пояса, обувь. Нашёл: монеты, сухари, тетиву, огниво. Ничего, что указывало бы на нанимателя. Крымские акче — доказательство, но слабое: крымскими деньгами платили по всей степи, от Днепра до Яика.
Он допросил новых — тех, кто пришёл за последний месяц. Беженцы — ногайские семьи, ремесленники, двое рыбаков с верховьев. Шестнадцать человек. Артём разговаривал с каждым — отдельно, в юрте, с Туленом за стеной. Не пытал — спрашивал. Откуда. Зачем. Кто послал. Кто знал, что идёшь сюда. Кому рассказывал.
Все — чисты. Или все — хорошо врали. Артём не мог отличить.
Касим предложил:
— Пытка. Горячее железо. Кто виновен — заговорит.
— Или заговорит невиновный, — ответил Артём. — Чтобы боль прекратилась. Пытка — не допрос. Пытка — способ услышать то, что хочешь. Мне нужна правда.
— Тогда — как?
— По-другому.
По-другому — значило ждать. Артём ненавидел ждать. В прошлой жизни — на полигоне, когда дрон завис и не отвечал на команды, и нужно было ждать, пока система перезагрузится, а внутри всё кричало: делай что-нибудь, — он научился. Ждать — это тоже действие. Самое тяжёлое.
Он ждал — и делал другое.
Стену — достроили. Южную дыру — заложили за два дня. Юнус гнал людей — не соревнованием, не уговорами. Молча, зло. Аслан был его человеком. Юнус нёс его тело к могиле на руках — один, не позволив никому помочь. И после этого — пошёл класть кирпичи. Без слов, без приказа. Остальные — за ним.
Стена замкнулась. Полный периметр. Четыреста шагов глины, камыша и навоза. Невысокая — в рост человека — но сплошная. С бойницами, с боевым ходом, с двумя башенками — северной и южной — на которых стояли дозорные. Круглосуточно. По двое. Никогда больше — по одному.
Нурбека похоронили на рассвете, в день после боя. По мусульманскому обряду — быстро, просто, без лишних слов. Артём стоял у могилы и думал: семнадцать лет. В двадцать первом веке — школьник. Здесь — воин, дозорный, мёртвый мальчик с закрытыми глазами и чужой стрелой в спине.
Мать Нурбека — ногайская женщина, пришедшая с беженцами месяц назад — не плакала. Стояла прямо, как Айша-ханум. Смотрела — прямо, как Айша-ханум. И когда всё закончилось — подошла к Артёму.
— Бек, — сказала она. Голос — сухой, ровный. — Мой сын умер на твоей стене. За твой лагерь. За твоих людей. Это значит — мы теперь твои. Навсегда. Ты понимаешь — что это значит?
Артём понимал. Кровный долг. Мальчик умер — и его семья теперь привязана к лагерю узлом, который не развяжешь. Не верностью — кровью. В степи это значило: бек обязан кормить, защищать, мстить. А семья обязана — служить.
— Понимаю, — сказал он. — И отвечаю — найду тех, кто его убил.
Женщина кивнула. Ушла.
Артём стоял у могилы — холмик свежей земли, без камня, без надписи — и чувствовал на плечах вес. Не груз — вес. Вес ответственности, которая не измеряется в динарах и пудах железа. Вес мёртвого мальчика, чьё имя он запомнит.
На третий день после нападения Тулен привёл пленного.
Не из тех шестерых — те были мертвы и закопаны. Другого. Тулен нашёл его в камышах — в двух верстах к востоку, на крохотном островке, куда не вела ни одна тропа. Раненый — болт Бахтияра в бедре, рана загноилась, лихорадка. Лежал в камышах, один, брошенный своими.
Тулен принёс его на плече — как мешок. Бросил у стены. Молча.
Пленный был молод — двадцать, может меньше. Худой, жилистый, с лицом, искажённым болью и жаром. Одежда — тёмная, без знаков, как у тех шестерых. Но — на шее, на кожаном шнурке — амулет. Маленький, серебряный, с надписью.
Артём снял амулет. Посмотрел. Надпись — арабская вязь. Он разбирал плохо, но одно слово — прочёл.
Кафа.
Кафа — Феодосия. Крым. Город, в котором генуэзцы когда-то торговали рабами, а теперь — хозяйничали крымские ханы. Кафа — значит Крым. Точно, окончательно.
Но кто именно? Девлет-Гирей? Кайтак? Кто-то третий?
Пленный бредил. Жар — высокий, рана — плохая. Артём знал: без лечения — умрёт. С лечением — может заговорить.
— Айша-ханум, — сказал он. — Нужна знахарка. Травы. Промыть рану, сбить жар. Этот человек должен жить. Пока — должен жить.
Мать кивнула. Ушла.
Артём сидел рядом с пленным. Мальчишка — почти ровесник Нурбека. Такой же худой, такой же молодой. Только — с другой стороны стрелы.
Если выживет — заговорит. Если заговорит — Артём узнает, кто его послал. И тогда — решение. Какое — он пока не знал. Но знал, что оно будет жёстким. Потому что Нурбек — мёртв. И мать Нурбека ждёт ответа.
Ветер с востока. Запах гари — вышка ещё дымилась, обугленный скелет. Запах крови — от коновязи, где лежали мёртвые кони. Запах глины — от стены, которая наконец замкнулась.
Стена стоит. Внутри — кровь. Снаружи — враги.
А в Крыму — или в степи, или в Астрахани, или где-то, откуда пришёл приказ, — кто-то ждёт вестей от людей, которые не вернутся. И когда вести не придут — пошлёт других. Или придёт сам.
Юнус подошёл. Встал рядом. Посмотрел на пленного — и в его глазах Артём увидел то, что видел в глазах Тулена три дня назад. Ярость. Только у Юнуса — моложе, горячее, опаснее.
— Бек, — сказал Юнус. — Дай его мне.
— Нет.
— Он знает, кто послал.
— Поэтому — нет. Мне нужен живой и говорящий. Не мёртвый и молчащий.
Юнус сжал кулаки. Стоял — секунду, две, три. Потом — разжал. Развернулся. Ушёл к стене — к своим людям, к своему горю, к месту, где лежал Аслан.
Артём остался. С пленным, который бредил. С амулетом из Кафы. С вопросом, на который пока не было ответа.
Кто?
И — зачем?
Стена замкнулась. Первая кровь на ней — своя. Первый враг — пойман.
Исмаил умирает. Степь — на пороге.
А в кузне на южном островке Аваг точит пятый ствол. Молча. Ночью. Один.
Потому что следующий раз — самострелов может не хватить.