Глава 23
Пленный заговорил на пятый день.
До этого — бредил. Жар не отступал трое суток. Ногайская знахарка — Бибигуль, старуха с руками цвета старого дерева — промывала рану отваром, от которого воняло так, что дозорные у юрты зажимали носы. Болт Бахтияра вошёл в бедро неглубоко, но грязно — камышовая грязь, тряпьё, ржавчина. Рана гнила. Бибигуль резала мёртвое мясо ножом, который Хасан наточил до бритвенной остроты, а пленный кричал и бился, и двое нукеров держали его за руки и за ноги.
Артём вспоминал лекции по военно-полевой медицине — обрывки, клочья, ничего цельного. Антисептика. Стерильность. Кипячёная вода. Он заставил Бибигуль кипятить тряпки для перевязки. Старуха посмотрела на него как на сумасшедшего, но сделала. Потому что бек сказал. А бек — странный, но живой, и люди при нём — тоже живые. Значит — знает что-то.
На четвёртый день жар спал. На пятый — пленный открыл глаза. Мутные, запавшие, с жёлтыми белками. Посмотрел на потолок юрты, на свет масляного светильника, на своё забинтованное бедро. Потом — на Артёма, сидевшего рядом на корточках.
И закрыл глаза. Молча.
— Ты в лагере Кара-Тимур-бека, — сказал Артём. По-тюркски, медленно, чётко. — Ты ранен. Тебя лечат. Твои — ушли. Бросили тебя в камышах.
Молчание.
— Можешь молчать. Я подожду. У меня — время. У тебя — нога, которая сгниёт без лечения. Выбирай.
Молчание. Но — другое. Не упрямое, не злое. Испуганное. Артём видел — по дрожи ресниц, по пальцам, вцепившимся в кошму.
Мальчишка. Испуганный, брошенный, раненый мальчишка, который ввязался в дело, которого не понимал.
Артём встал. Вышел. Сказал Бибигуль:
— Корми его. Бульон, лепёшка. Много воды. Я вернусь вечером.
Вечером пленный заговорил. Не потому что Артём давил — потому что бульон был горячий, юрта — тёплая, и молчать одному в темноте, когда нога горит, а свои бросили тебя подыхать в болоте, — невыносимо.
Звали его Тохтар. Двадцать лет. Из улуса под Перекопом — мелкий, бедный, без скота. Отец — мёртв, мать — больна, четыре сестры. Подрядился на «работу» через человека в Кафе — сотник по имени Касай, крымский мурза, мелкий, жадный. Касай набирал людей — двадцать пять человек — на «дело в дельте». Платил — по три акче на человека. Плюс добыча. Какая добыча — не объяснял. Сказал: придём, ударим, заберём что найдём, уйдём.
— Что забрать? — спросил Артём.
— Не знаю. — Тохтар облизнул потрескавшиеся губы. — Касай-мурза сказал — оружие. Какое-то особое оружие, которое делает бек в камышах. Сказал — заберём оружие, сожжём кузню, убьём кузнеца.
Убьём кузнеца. Авага. Цель — не лагерь. Не Артём. Аваг.
Кто-то знает про Авага. Кто-то знает, что Аваг делает. И этот кто-то — решил, что проще убить мастера, чем воевать с его изделиями.
— Кто нанял Касая?
— Не знаю. Касай — мелкий. Его самого наняли. Кто — он не говорил. Говорил: большой человек, серьёзные деньги.
— Откуда Касай знал про кузницу? Про дыру в стене? Про коновязь?
Тохтар замолчал. Надолго. Артём ждал. Не торопил — ждал, как ждал перезагрузки дрона. Терпеливо. Мучительно.
— Человек, — сказал Тохтар наконец. — Был человек. Приходил к Касаю за два дня до выхода. Говорил — знает лагерь. Знает, где стена не достроена. Где стоят кони. Где — кузня.
— Как выглядел?
— Не видел. Касай разговаривал с ним один. Но слышал — голос. Молодой. И — пьяный. Голос пьяного человека.
Пьяный. Молодой. Знает лагерь.
Нурсултан.
Артём закрыл глаза. Открыл.
Нурсултан. Бывший дозорный. Конюх при русском гарнизоне. Пьяница, доносчик, трус. Человек, которого Артём решил не убивать — утопить в водке и собственных доносах. Обесценить. Нейтрализовать.
А Нурсултан — нашёл покупателя получше. Не русских — крымцев. Продал не слова — карту. Расположение лагеря, слабые места, цели. Продал — за сколько? За десять акче? За двадцать? За бутылку водки?
Нурбек — мёртв. Аслан — мёртв. Четыре коня — мертвы. Ильяс — ранен. Женщина — обожжена.
Цена милосердия.
— Тохтар, — сказал Артём. Голос — ровный. Абсолютно ровный. Как сталь. — Касай — жив?
— Не знаю. Ушёл. Когда взорвалось — ушёл первым. С теми, кто мог бежать.
— Куда?
— Назад. В степь. К Перекопу. Может — к ногайцам сначала. Касай знает дорогу через степь. Ходил раньше.
— Этот человек. Который приходил пьяным. Он ушёл с вами или остался?
— Остался. В Астрахани. Он — местный. Так Касай сказал — местный.
Местный. В Астрахани. Конюх при гарнизоне.
Артём вышел из юрты. Небо — вечернее, красное. Закат ложился на воду полосами — кровь и золото. Красиво. Невыносимо красиво.
Тулен ждал снаружи.
— Нурсултан, — сказал Артём.
Тулен не удивился. Кивнул — один раз, медленно. Как будто знал. Как будто ждал этого имени.
— Что делаем? — спросил он.
Артём молчал. Долго.
В голове — два голоса. Один — инженера из Кубинки, человека, который не мог ударить собаку: «Он пьяница, дурак, он не понимал, что делает, его использовали». Второй — бека из дельты, человека, у которого двое мёртвых и мать, ждущая ответа: «Из-за него убили мальчика».
Оба — правы. Оба — он.
— Тулен, — сказал Артём. — Отправь Фарида в Астрахань. Пусть найдёт Нурсултана. Пусть узнает — где живёт, с кем пьёт, когда один. И пусть ничего не делает. Только — узнает. И доложит.
— А потом?
— Потом — решу.
Тулен посмотрел на него. Долго. Без осуждения, без одобрения. С пониманием, которое было хуже и того и другого.
— Бек. Мальчик — мёртв.
— Знаю.
— Его мать — ждёт.
— Знаю.
— Что ты скажешь ей?
— Правду. Что нашёл — кто. Что решаю — как.
— А если она не захочет ждать?
— Тогда — я буду ей должен.
Тулен ушёл. Артём остался. Стоял на стене — на боевом ходе, на тополиных досках, среди бойниц, из которых пахло глиной и навозом. Смотрел на восток, откуда пришли те, кто убил Нурбека.
Нурсултан. Пьяный, испуганный мальчишка, которого он пожалел. Которого решил не убивать — потому что мёртвый свидетель опаснее живого. Расчёт. Холодный, логичный расчёт, за который два человека заплатили жизнью.
Ямгурчей — трус, который бежал, бросив своих. Касим сравнил Артёма с ним. Артём — не бежал. Артём — пожалел. И от этого «пожалел» — мёртвый мальчик в земле.
Что хуже — жестокость или милосердие, которое убивает?
На следующее утро — незваный гость.
Не с востока, не с юга. С севера, по протоке, на лодке. Один. Вёсла — неумелые, лодку мотало из стороны в сторону. Дозорные засвистели — Артём вышел на стену, посмотрел.
Человек в лодке был русский. Молодой — лет двадцать, двадцать два. Рубаха, порты, босой. Без оружия. Грёб — плохо, панически, оглядываясь на север, как будто за ним гнались.
— Не стреляйте! — Голос — срывающийся, хриплый, по-русски. — Ради Христа не стреляйте! Я один!
Тулен — рядом, самострел наготове.
— Русский, — сказал он. — Беглый. Без оружия.
— Вижу.
Лодка ткнулась в причал. Человек вывалился — буквально, на колени, на доски. Стоял на четвереньках, тяжело дышал. Потом — поднял голову.
Лицо — молодое, веснушчатое, с разбитой губой. Левый глаз — заплыл, синяк в полщеки. На спине, под рубахой — красные полосы. Свежие. Плеть.
— Бек, — сказал он. — Ты — бек? Кара-Тимур?
— Да.
— Пусти. Ради бога — пусти. Назад — нельзя. Убьют.
— Кто ты?
— Гришка. Григорий. Стрелец астраханский. Бывший.
Артём посмотрел на Тулена. Тулен — на Артёма.
Беглый стрелец. Из астраханского гарнизона. Битый плетьми. Приплыл — один, в чужом лодке, к татарскому беку в камыши.
Это — или подарок, или ловушка. Третьего не дано.
— Подними его, — сказал Артём. — Накорми. Перевяжи спину. И — поставь двоих у его юрты. Не охрана — караул.
Гришку Артём допрашивал сам. Не в юрте — на причале, на открытом воздухе, на виду у всего лагеря. Сознательно. Если это ловушка — пусть все видят. Если нет — пусть тоже видят. Бек допрашивает русского. Бек — главный. Русский — проситель.
Гришка сидел на причале, свесив ноги. Ел — жадно, давясь, заталкивая лепёшку в рот обеими руками. Худой — не просто худой, а той голодной худобой, которая наступает не от одного дня без еды, а от месяцев плохой кормёжки. Ключицы торчали, рёбра — видны под рубахой.
— Рассказывай, — сказал Артём. По-русски. Гришка вздрогнул — не ожидал.
— Ты по-нашему говоришь?
— Говорю. Рассказывай.
История — простая, грязная, обыкновенная. Гришка — из Рязани. Записан в стрельцы два года назад — не по охоте, по набору. Отправлен в Астрахань — край света, гарнизонная служба, жара, комары, тоска. Жалованье — три рубля в год, выплата — через раз. Кормёжка — каша да сухари, мясо — по праздникам. Десятник — Фома Бычков — пьяница и зверь. Бьёт за всё: за опоздание, за грязную пищаль, за косой взгляд, за то что рязанский, а не московский.
Неделю назад — Фома избил Гришкиного товарища, Лёшку Косого, за кражу хлеба из обозной бочки. Избил — плетьми, двадцать ударов. Лёшка — слабый, больной, кашлял с зимы. Не выдержал. Умер на третий день.
Гришка пошёл к сотнику — к Спиридонову. Сказал: Фома забил человека. Насмерть. За краюху хлеба. Спиридонов выслушал. Ответил: «Десятник — в своём праве. Вор — наказан. Иди.»
— В своём праве, — повторил Гришка. Голос — мёртвый, без выражения. — Лёшка — вор. Краюха хлеба — воровство. Двадцать плетей — по уставу. Что Лёшка не жрал три дня, потому что обозный своровал рацион и продал на базаре — это не в уставе. Что Фома сам пьёт казённую водку бочками — не в уставе.
— И ты — побежал.
— Не побежал. Ударил. Фому. Кулаком в рожу. При всех. При стрельцах, при сотнике. Фома упал. Я — стоял. Потом — побежал. Потому что за удар десятника — каторга. Или — повешение, если воевода решит.
Артём слушал. Лицо — каменное. Внутри — работа. Быстрая, холодная, инженерная.
Гришка — стрелец. Знает пищали. Знает устройство, зарядку, чистку, ремонт. Не мастер-оружейник — пользователь. Но пользователь, который два года каждый день держал в руках огнестрельное оружие. Который знает, как оно работает. Который может — показать. Научить. Объяснить вещи, которых Аваг не знает, потому что Аваг — кузнец, а не стрелок.
Ценность. Огромная ценность. Если — настоящий.
— Гришка, — сказал Артём. — Ты знал, куда плывёшь?
— Знал. Слышал — бек в камышах, татарин, принимает людей. У него — стена, оружие, людишки живут. Лучше, чем в гарнизоне. Не бьют.
— Кто говорил?
— Все говорят. В Астрахани — все знают. Бек Кара-Тимур, который платит дань и делает самострелы для сотника.
Все знают. Артём поморщился — внутренне. Тайный лагерь, который знает весь гарнизон. Прятаться — бессмысленно. Спиридонов прав: пока рыбак — живи. Когда перестанешь казаться рыбаком — умри.
— Если я тебя приму, — сказал Артём, — русские будут искать. Беглый стрелец при татарском беке — это не донос. Это — повод для похода. Понимаешь?
— Понимаю. — Гришка поднял голову. Глаза — голубые, мутные от усталости, от побоев, от жизни. Но в них — что-то. Упрямство. Не храбрость, не отчаяние. Упрямство мужика, который решил — и не передумает. — Бек, мне некуда. Назад — каторга. В степь — сдохну. На Каспий — утону. Ты — последний. Если не примешь — в Волгу.
Артём смотрел на него. Григорий. Двадцать два года. Стрелец из Рязани. Веснушки, разбитая губа, полосы от плети на спине. Человек, который ударил десятника за мёртвого товарища и бежал к врагу, потому что у врага — справедливее.
Это — правда? Или — легенда, придуманная Спиридоновым, чтобы засунуть своего человека в лагерь?
Проверить — невозможно. Поверить — опасно. Не поверить — потерять человека, который знает пищали.
Риск. Как всегда — риск.
— Тулен, — сказал Артём. — Этот человек остаётся. Его зовут Гришка. Он — русский. Он — стрелец. Он знает оружие, которого мы не умеем делать. За ним — двое. Всегда. Не конвой — тень. Куда он — туда они. Что говорит — слышат. Что делает — видят. Месяц. Через месяц — решу.
Тулен кивнул. Без возражений — он понимал логику. Месяц — достаточно, чтобы человек раскрылся. Шпион не выдержит месяц под постоянным наблюдением — сорвётся, попытается связаться, выдаст себя. Честный человек — привыкнет и забудет про тень.
Гришка смотрел на них — не понимая тюркской речи, но понимая главное: его не гонят. Его не убивают. Его — принимают.
— Бек, — сказал он. — Спасибо. Я — не подведу.
— Не благодари. Заслужи.
Артём отвёл Гришку в кузню. Не на южный островок — в навес Хасана, к простым вещам, к крючкам и ножам. Показал — самострел. Простой, без пружинного магазина.
— Знаешь, что это?
Гришка взял. Повертел. Глаза — профессиональные, цепкие. Руки — умелые, привычные к оружию.
— Самострел. Ладный. Спуск — чистый, не дёргает. Ложе — лёгкое. Бьёт — шагов на тридцать?
— Двадцать пять.
— Хорошая работа. Кто делает?
— Мастер. Покажу потом. Сейчас — другое. Пищаль. Расскажи.
Гришка положил самострел. Сел на ведро — привычно, по-солдатски, колени расставлены, руки на коленях.
— Пищаль. Ствол — железный, кованый. Длина — с руку, может полторы. Калибр — вот. — Он показал пальцами — с большой палец. — Замок — фитильный. Жагра с серпентином, курок на пружине. Порох — в ствол, потом пыж, потом пуля. Свинцовая, круглая, льют в формочку. Запал — сбоку, на полку сыплешь порох, фитиль поджигает.
— Сколько — зарядить?
— Если умеешь — двадцать «Отче наш». Если не умеешь — до второго пришествия.
— Бьёт на сколько?
— Попасть — на пятьдесят шагов. Убить — на тридцать. Дальше — как бог даст. Пищаль — штука неточная. Зато — громкая. Лошади шарахаются. Люди — тоже.
Артём слушал. Впитывал. Не технологию — он знал технологию лучше Гришки, лучше любого стрелка XVI века. Он слушал — практику. Как реально заряжают. Как реально стреляют. Какие проблемы — не в теории, а в поле, в дождь, в ветер, в бою. Это знание не давали учебники. Это знание давала служба.
— Гришка. Если я дам тебе ствол — без замка, без ложа, просто ствол — ты сможешь сделать из него оружие?
Гришка посмотрел на него. Прищурился.
— Ствол — какой? Кованый? Литой?
— Высверленный. Из цельного куска.
— Из цельного? — Гришка моргнул. — Такого не видел. Но — если канал ровный и стенки толстые, — а чего нет? Ложе — дерево, любое. Замок — нужен кузнец. Серпентин, пружина, полка. Фитильный — проще. Кремнёвый — надёжнее, но сложнее. Кузнец хороший есть?
— Есть.
— Тогда — сделаю. Не за день. За неделю. Может — две. Если дашь попробовать.
Артём кивнул. Не ответил — кивнул. Потому что в горле стояло что-то, похожее на надежду. А надежде он не доверял. Надежда — как Нурсултан: выглядит безобидно, а приводит за собой людей с саблями.
— Две недели, — сказал он. — Ствол — покажу завтра. Кузнеца — тоже. И, Гришка — одно условие.
— Какое?
— Не ври мне. Никогда. Ни разу. Если соврёшь — я узнаю. И тогда — Волга. Понимаешь?
Гришка побледнел. Под веснушками — белый как мел. Но — выдержал взгляд.
— Понимаю, бек. Не совру.
Вечером Артём сидел с Туленом у стены. Ночь — тёплая, майская, с комарами и звёздами. Дозорные — на башенках, по двое. Внизу — тихо. Лагерь спал.
— Два дела, — сказал Артём. — Первое. Нурсултан. Фарид нашёл его?
— Нашёл. Живёт при конюшне. Пьёт. Один. К нему никто не ходит — после набега русские проверяли своих, Нурсултана трясли, но не нашли ничего. Он — умный пьяница. Прячет концы.
— Не умный. Везучий. Это разное. Везение — кончается.
— Что с ним делать?
Артём молчал. Минуту. Две. Тулен ждал — терпеливо, привычно.
— Мать Нурбека, — сказал Артём. — Как её зовут?
— Зарина.
— Зарина. Я обещал ей — найти тех, кто убил сына. Я нашёл. Нурсултан продал карту лагеря крымцам за деньги. Из-за этого — её сын мёртв. Я должен ей — ответ.
— Какой ответ?
— Правильный. — Артём помолчал. — Тулен, я не буду посылать людей убивать Нурсултана в Астрахани. Не потому что жалею. Потому что убийство в русском городе — это война с гарнизоном. Спиридонов не простит.
— Тогда — как?
— Ерофей. Подьячий. Я скажу ему — кто продал лагерь крымцам. Ерофей передаст Спиридонову — не от меня, от себя. Русские сами разберутся с Нурсултаном. За измену. За связь с крымцами. По своим законам.
— Русские законы — плеть или петля.
— Да.
— И это — твой ответ Зарине?
— Это — справедливость. Не моя. Русская. Но — справедливость.
Тулен молчал. Думал. Артём видел — десятник взвешивал, как взвешивают клинок: баланс, вес, пригодность.
— Степной закон — другой, — сказал Тулен наконец. — Кровь за кровь. Своей рукой. Зарина может не принять русскую справедливость.
— Знаю. Поговорю с ней.
— Когда?
— Завтра. Когда отправлю Ерофея.
Тулен кивнул. Встал. Не ушёл — остался стоять. Смотрел в темноту, на протоку, на звёзды.
— Второе дело? — спросил он.
— Гришка. Что думаешь?
Тулен ответил не сразу. Думал — как всегда, медленно, основательно, перебирая мысли, как Хасан перебирает заготовки.
— Бит, — сказал он. — Голоден. Зол. Не на нас — на своих. Это — хорошо. Злой на своих — не побежит назад. Но — русский. В лагере, где все — тюрки. Будет чужим. Долго. Может — всегда.
— Он знает пищали.
— Знаю. И ты готов рисковать — ради этого знания.
— Да.
— Как с Ерофеем. Как с Касым-агой. Как со всеми. Ты покупаешь людей — за разную цену. Ерофей — за рыбу. Касым-ага — за протоку. Гришку — за крышу над головой. Все — куплены. — Пауза. — Кроме меня.
Артём повернулся к нему.
— Тулен. Ты — не куплен. Ты...
— Я — верю. — Тулен сказал это просто, без пафоса, как говорят о погоде. — Я верю, что ты знаешь, что делаешь. Этого — хватает. Пока.
Он ушёл. В темноту, в дозор, в ночь.
«Пока.»
Слово, которое Тулен говорил всё чаще. Которое висело между ними — как трещина в стволе. Не видно, не опасно. Пока. Пока давление не превысит прочность. Пока нагрузка не окажется слишком большой.
Артём сидел на стене, и майская ночь дышала ему в лицо — тёплая, влажная, живая. Внизу — лагерь. Сто сорок два человека, считая Гришку. Стена — замкнутая. Ствол — один, рабочий. Пленный — живой, говорящий. Предатель — найден.
Мёртвые — похоронены.
В кузне на южном островке Аваг точил пятый ствол. Ложкообразный прут, поворот, удар, поворот, удар. Два вершка в день. Молча. Методично. Как сердцебиение.
А в Астрахани — пьяный конюх Нурсултан спал на соломе и не знал, что его жизнь стоит ровно столько, сколько нужно времени, чтобы Ерофей Кузьмич дошёл до сотника Спиридонова и сказал нужные слова.
Три дня. Может — четыре.
Потом — справедливость. Чья-то. Какая-нибудь.