Глава 24
Исмаил умер в июне.
Новость пришла не от Айши-ханум — от Ерофея. Подьячий прибежал на рассвете, мокрый, злой, без лодки — вброд по мелководью, по пояс в воде, потому что лодку не нашёл, а ждать не мог.
— Бек, — сказал он, стоя на причале, с которого стекала вода. — Гонец из степи. Ночью. Бий Исмаил — помер. Вчера или позавчера, гонец сам не знает точно. Воевода — поднял гарнизон. Спиридонов — с утра на стенах. Всех татар в городе — переписывают. Ворота — закрыли.
— Кто наследует?
— Не знаю. Гонец — ногаец, по-русски — десять слов. Сказал: бий мёртв, сыновья дерутся, орда расходится. Всё.
Орда расходится. Три слова — и за ними: десятки тысяч всадников, сотни тысяч голов скота, степь от Яика до Волги — всё это трескается, как лёд на весенней реке. Куски плывут в разные стороны. И каждый кусок — вооружённая банда, которой больше не командует никто.
— Ерофей. Нурсултан?
Подьячий вытер лицо рукавом. Мокрый, жалкий, рыжий — но глаза работали.
— Взяли. Позавчера. Спиридонов — лично. Я передал как ты сказал — не от тебя, от себя. Сказал: конюх Нурсултан продал крымцам расположение лагеря, из-за чего набег, двое убитых. Спиридонов проверил — быстро, за день. Нашёл у Нурсултана крымские акче — дурак их не потратил, хранил под соломой. Двадцать монет. Взяли. Допросили. Нурсултан — сознался. Во всём. И в том, что делал, и в том, чего не делал. Под плетьми — все сознаются.
— Где он сейчас?
— В яме. Под караульной. Ждёт суда. Спиридонов сказал: повесит. После Петрова дня — повесит.
Повесит. Русская справедливость. Верёвка, столб, толпа. Публично, показательно. Предатель, продавший своих крымцам, — повешен русским сотником в русском городе.
— Ерофей. Ещё одно. Донос Нурсултана — тот, последний. Про «подмену». Он на допросе — повторил это?
Ерофей замялся. Первый раз — замялся. Артём видел: подьячий знал что-то и решал — говорить или нет.
— Говори, — сказал Артём. — Всё.
— Повторил, — сказал Ерофей. Тихо. — Сказал — бек Кара-Тимур не тот, кем был. Сказал — подменили. После болезни стал другим человеком. Знает вещи, которых не знал. Говорит иначе. Думает иначе. Колдовство или... или что-то хуже.
— Спиридонов — что?
— Спиридонов слушал. Записывать — не стал. Но — слушал. И после допроса — сидел долго. Один. Думал.
Спиридонов думал. Это — опаснее, чем если бы он записал. Записанное — бумага, бумагу можно закрыть. Мысль — не закроешь.
— Всё?
— Всё. — Ерофей помолчал. — Бек, мне нужно назад. До того как хватятся. Ворота закрыты, но подьячего — выпустят. Если спросят — скажу: ездил проверять протоку, государево дело.
— Иди. И — Ерофей. Двойная плата в этом месяце. За скорость.
Подьячий кивнул. Ушёл — вброд, обратно, по тому же мелководью. Маленький, рыжий, мокрый. Человек, который продавал и покупал, и был купленным, и покупающим, и которого Артём не уважал — но ценил. Потому что ценность и уважение — разные вещи.
* * *
Совет. Юрта Артёма. Полдень — жаркий, душный. За стенами — тишина. Лагерь притих — новость об Исмаиле разошлась мгновенно, как огонь по сухому камышу. Люди знали, что значит «бий мёртв». Люди помнили — кочевники помнят степь, как рыба помнит воду.
Пятеро. Артём, Тулен, Аваг, Касим, Айша-ханум. Впервые — все вместе, в одном месте, за одним разговором.
Артём говорил — коротко, без подробностей. Исмаил мёртв. Орда трещит. Наследники — Тинехмат, Дин-Ахмед, Урус — дерутся. Русские в Астрахани — закрылись. Степь — без хозяина.
— Что это значит для нас? — спросил он. Не риторически — буквально. Хотел слышать каждого.
Тулен — первый:
— Набеги. Не один — много. Мелкие банды, которых Исмаил держал, — теперь гуляют сами. Через месяц — в дельте будет не протолкнуться от лихих людей. Разбойники, дезертиры, беглые. Кто-то придёт грабить, кто-то — прятаться. Стена — поможет. Но стена — не крепость.
Касим — второй:
— Торговля встанет. Караваны не пойдут через степь, пока не ясно — кто хозяин. Хаджи-Мурад — подождёт. Умный купец не лезет в горящий дом. Доходы — упадут. Сильно. На два-три месяца — может, до нуля.
Аваг — третий:
— Железо. Поставки через Хаджи-Мурада — остановятся. У меня — запас на два ствола. Может — три, если экономить. Пружинная сталь — на двадцать самострелов. Порох — тридцать фунтов, если селитряницы дадут ещё одну партию. Этого — мало. На одну оборону — хватит. На развитие — нет.
Айша-ханум — последняя. Молчала, пока говорили мужчины. Потом:
— Тинехмат.
Все повернулись к ней.
— Тинехмат — старший сын Исмаила. Законный наследник. Москва его поддержит — потому что Исмаил дружил с Москвой, и Тинехмат — продолжение. Но Тинехмат — слабый. Горячий, гордый, глупый. Дин-Ахмед — умнее, опаснее, и за ним — крымцы. Урус — мальчишка, но за ним — старые мурзы, которые помнят Юсуфа. Через месяц — один из них победит. Или — никто, и орда развалится на куски.
— Что ты предлагаешь? — спросил Артём.
— То, что начала. Тинехмат. Подарки, слова, связи. Его мать — Алтын-ханум — получила от меня ткани и серебро три недели назад. Она — помнит. Когда Тинехмат будет искать союзников — а он будет, потому что слабые всегда ищут — мы будем в списке. Не первыми. Но — в списке.
Артём слушал. Смотрел на каждого — по очереди, медленно. Пять человек. Пять голов. Пять разных взглядов на одну катастрофу. И все пять — правильные.
— План, — сказал он. — Первое. Оборона. Тулен — удвой дозоры. Ночные — по четверо, не по двое. Патрули на лодках — утром и вечером. Любой чужой в протоке — останавливать, досматривать, если сопротивляется — стрелять.
Тулен кивнул.
— Второе. Запасы. Касим — посчитай, на сколько хватит еды при нулевом доходе. Рыба, мясо, зерно. Всё, что есть. И подготовь список — что нужно купить до того, как караваны встанут.
Касим кивнул.
— Третье. Оружие. Аваг — десять самострелов для русских. Первый приоритет. Спиридонов ждёт к Петрову дню. Если не дадим — потеряем его. Ствол — параллельно, но самострелы — сначала.
Аваг кивнул.
— Четвёртое. Мать — Тинехмат. Действуй. Ткани, серебро — возьми у Касима, сколько нужно. Но — осторожно. Если Дин-Ахмед узнает, что мы поддерживаем Тинехмата...
— Не узнает, — сказала Айша-ханум. — Женские дела — невидимы.
— Пятое. — Артём помолчал. — Гришка. Стрелец. Тулен — начинай его использовать. Не через месяц — сейчас. Посади с Авагом. Пусть расскажет — как устроен фитильный замок. Как работает серпентин. Как льют пули. Всё, что знает.
— Ты ему доверяешь? — спросил Тулен.
— Нет. Но у нас нет месяца на проверку. У нас — нет времени. Ни на что.
Тишина. Пятеро в юрте. Жара, пот, запах кошмы. Муха билась о войлочную стену — тупо, методично, безнадёжно.
— Вопросы? — спросил Артём.
Касим поднял руку — привычка мурзы, вынесенная из ханского дивана.
— Бек. Мехмед. Османы. Они узнают про Исмаила. Придут с вопросами. Или с приказами. Что скажем?
Артём думал. Три секунды. Пять.
— Правду. Что Исмаил мёртв. Что степь горит. Что мы — держимся. Что протока — работает. Пока.
— А если попросят больше?
— Тогда — торгуемся. Как всегда.
Совет — окончен. Люди разошлись. Каждый — к своему. Тулен — к дозорам. Касим — к бочкам и мешкам. Аваг — к наковальне. Айша-ханум — к берестяным письмам и ногайским жёнам.
Артём остался один.
* * *
Беженцы начали приходить через неделю.
Сначала — по двое, по трое. Семьи — женщины, дети, старики. На лодках, на плотах, пешком по мелководью. Мокрые, голодные, с глазами людей, которые бежали не от чего-то конкретного — от всего сразу. От степи, которая стала враждебной. От соседей, которые вчера были друзьями, а сегодня — грабили, жгли, угоняли скот.
Потом — больше. Десятки. Каждый день — новые лица, новые истории, одинаковые в своей безнадёжности. Мурза такой-то напал на мурзу такого-то. Улус сожжён. Скот угнан. Мужчины — убиты или ушли воевать. Женщины — бегут.
Куда? В дельту. К стене. К беку, у которого — порядок.
Артём стоял на стене и смотрел, как по протоке идут лодки — три, пять, семь. Перегруженные, осевшие по борта. Дети плакали. Женщины молчали — тем страшным, степным молчанием, которое хуже крика.
— Сколько? — спросил он Касима.
— За неделю — сорок три человека. Двадцать шесть — женщины и дети. Одиннадцать — старики. Шестеро — мужчины, но раненые или больные.
— Запасы?
— При нынешнем расходе — два месяца. Если примем ещё столько — месяц. Если не прекратится — три недели.
— Не прекратится.
— Знаю, бек. Поэтому — спрашиваю. Что делать?
Что делать. Вопрос, от которого не было правильного ответа. Принять — и голодать. Не принять — и смотреть, как люди тонут в протоке.
Юнус подошёл. Молча встал рядом, смотрел на лодки. Лицо — жёсткое, замкнутое. С ночи набега — что-то изменилось в нём. Мальчик, который хотел рейдов и добычи, стал мужчиной, который нёс мёртвого друга на руках. И этот мужчина — смотрел на лодки иначе.
— Бек, — сказал он. — Среди них — бойцы. Мало, но есть. Я видел — вон тот, в третьей лодке. Руки. Плечи. Это не пастух — это воин. И тот, за ним. Сабельный шрам на лице. Воины бегут — значит, степь совсем плохо. Но если бегут — значит, их можно взять.
— В обмен на что?
— На то, за чем они пришли. Стену. Еду. Место.
Артём посмотрел на Юнуса. Десятник — двадцать лет, первый бой, первая потеря — говорил вещи, которые Артём думал, но не решался сказать. Потому что каждый принятый воин — это рот, который нужно кормить, и сабля, которой нужно доверять. А доверие — ресурс, которого было меньше, чем железа.
— Юнус. Принимаем всех. Но — условия. Каждый мужчина — работает. Стена, кузня, рыбалка, патрули. Каждый, кто может держать оружие — в строй. Под твоё командование. Отдельный десяток. Новички. Ты — отвечаешь.
Юнус выпрямился. В глазах — не радость, не гордость. Вес. Тяжесть ответственности, которую он не просил, но принимал — потому что кто-то должен.
— Сделаю, бек.
— И — Юнус. Проверяй каждого. Сам. Лично. Откуда, зачем, кто послал. После Нурсултана — проверяй.
— Помню.
Он ушёл — к причалу, к лодкам, к мокрым, испуганным людям, которые ждали — слова, еды, крыши. Чего-нибудь.
* * *
Через десять дней в лагере было двести двенадцать человек.
Стена — та же. Еда — меньше. Вода — грязнее, потому что двести человек на одном островке — это двести человек, которые пьют, моются, гадят. Артём ввёл отхожие ямы — по приказу, под угрозой наказания. Кипячёную воду — обязательно. Людей сначала пришлось заставлять, потом — привыкли. Поноса не было. В соседних улусах — был, и умирали. В лагере Кара-Тимура — нет.
Это заметили. И пришли ещё.
Касим приходил каждое утро — с лицом человека, который считает дни до голода.
— Рыба, — говорил он. — Рыба нас спасает. Волга — кормит. Пока кормит. Но двести ртов — это сорок фунтов рыбы в день. Сети — не хватает. Крючков — не хватает. Лодок — не хватает.
— Хасан кует крючки.
— Хасан кует крючки для пятидесяти человек. Не для двухсот. Ему нужно железо. Которого нет. Потому что караваны не идут.
Замкнутый круг. Нет караванов — нет железа. Нет железа — нет крючков. Нет крючков — нет рыбы. Нет рыбы — голод. Голод — бунт. Бунт — конец.
Артём думал. Ночами — лёжа на кошме, глядя в потолок юрты. Днями — стоя на стене, глядя на протоку. В голове — числа, числа, числа. Двести двенадцать ртов. Сорок фунтов рыбы. Тридцать фунтов пороха. Десять самострелов для русских — пять готовы, пять в работе. Один ствол — рабочий. Один — в процессе. Двадцать фунтов железа — на всё: крючки, болты, стволы, скобы. Двадцать фунтов — это ничто.
На четырнадцатый день после смерти Исмаила пришёл Мехмед.
* * *
Не с юга — с запада. Пешком. Без лодки, без охраны. Один — в пыльном халате, с саблей на поясе, с мешком за спиной. Вышел из камышей на северном берегу, поднял руки — чтобы дозорные не стреляли — и крикнул:
— Бек! Хороший день для плохих новостей!
Артём встретил его у стены. Мехмед выглядел — плохо. Худой, обветренный, загорелый до черноты. Шрам на лице — белый на тёмной коже, ярче, чем обычно. Глаза — усталые, красные. Шёл — тяжело, припадая на левую ногу.
— Ранен? — спросил Артём.
— Нет. Стёр ногу. Три дня пешком. — Мехмед сел на причал, стащил сапог. Ступня — кровавая, содранная. — Лодку угнали. На Волге — разбойники. Ногайские. Целая стая. Грабят всех — русских, персов, своих. Река — закрыта.
— Закрыта?
— Для купцов — закрыта. Для военных — тоже. Русский обоз — пять стругов, шёл из Казани — разграбили у Саратова. Трёх стрельцов убили. Спиридонов послал людей — не нашли. Разбойники уходят в протоки, знают дельту.
Река закрыта. Торговля — мертва. Снабжение — мертво. Дельта — островок в море хаоса.
— Это — плохие новости, — сказал Артём. — Какие — хорошие?
— Хороших нет, — сказал Мехмед. И не улыбнулся. Впервые за всё знакомство — не улыбнулся. — Бек, мне нужно говорить. Серьёзно. Без лишних ушей.
* * *
Они ушли на южную сторону — привычное место, открытое, ветреное. Артём, Мехмед, Тулен. Трое.
Мехмед пил воду — жадно, большими глотками. Потом заговорил.
— Касым-ага прислал слово. Из Дербента. Через двух связных — один убит по дороге, второй дошёл. Слово такое: Стамбул — торопится.
— Торопится — с чем?
— С Волгой. Исмаил мёртв — и это меняет всё. Пока Исмаил был жив — ногайцы были буфером. Русские в Астрахани сидели спокойно, потому что с востока — союзный Исмаил, с юга — пустой Каспий, с запада — далёкий Крым. Теперь — буфера нет. Ногайцы — дерутся между собой. Степь — горит. Русские — нервничают.
— И Стамбул решил — момент?
— Стамбул решил — окно. Пока русские заняты ногайской смутой, пока гарнизон в Астрахани ослаблен, пока Крым может ударить с запада — окно. Не для канала, нет. Канал — долго, дорого, потом. Для другого.
— Для чего?
Мехмед посмотрел на него. Прямо, без уклонения.
— Для похода. Крымский хан Девлет-Гирей — пойдёт. На Астрахань. С войском. Стамбул — поддержит. Оружием, деньгами, может — янычарами. Цель — выбить русских. Восстановить ханство. Поставить своего хана. Контролировать Волгу.
Артём не шевельнулся. Внутри — шторм. Снаружи — камень.
Астраханский поход. Он знал о нём. Из учебников, из лекций, из книг. 1569 год — Девлет-Гирей с турецкой поддержкой пойдёт к Астрахани. Провалится — не дойдёт, армия развалится, канал не выкопают, вернутся ни с чем. Провал. Полный, абсолютный.
Но это — в его истории. В истории, где не было Кара-Тимура. Где не было стены в дельте, и самострелов, и пороха, и протоки, которую контролировал человек из будущего.
— Когда? — спросил Артём.
— Не сейчас. Год. Два. Может — три. Девлет-Гирей — осторожный. Будет готовиться. Собирать силы. Ждать знака из Стамбула. Но — будет. Касым-ага сказал: неизбежно.
— И что Касым-ага хочет от меня?
— Готовность. Когда Девлет-Гирей пойдёт — ему нужна дельта. Проход. Проводники. Снабжение. Вода, еда, фураж. Ты — хозяин дельты. Без тебя — крымская армия завязнет в протоках и камышах. С тобой — пройдёт.
Вот. Вот — зачем. Не разведка, не информация, не торговля. Война. С самого начала — война. Касым-ага, Синан-паша, железо, деньги — всё вело сюда. К моменту, когда Артём станет не ключом от двери, а проводником для армии.
Армии, которая пойдёт против русских. Против Спиридонова, который закрыл донос. Против Черемисинова, который дал грамоту. Против Гришки, который бежал к нему, потому что у врага — справедливее.
— Мехмед, — сказал Артём. — Я скажу одну вещь. Один раз.
— Слушаю.
— Я не проводник для крымской армии. Не был и не буду. Если Девлет-Гирей придёт — я не встану на его пути. Но я не поведу его за руку. Потому что крымская армия в дельте — это конец. Не для русских — для меня. Русские уйдут и вернутся. С бо́льшей армией. И тогда — каждый, кто помогал крымцам, будет висеть на столбе у Волги. Каждый.
Мехмед молчал. Лицо — неподвижное, как маска.
— Ты отказываешь Стамбулу, — сказал он. Не вопрос — констатация.
— Я не отказываю. Я — ставлю условия. Касым-ага сказал: терпеливые строят империи. Я — терпеливый. И я строю. Но я не самоубийца. Провести крымскую армию через дельту — значит, подписать себе приговор. Через год, через два, через пять — русские вернутся и сожгут всё, что я построил. Стену, кузню, людей. Всё.
— Тогда — что ты предлагаешь?
— То же, что и раньше. Протока. Информация. Торговля. Я — хозяин дельты. Нейтральный хозяин. Через меня — можно торговать. Нельзя — воевать. Если Девлет-Гирей хочет пройти — пусть идёт другим путём. Западная протока. Открытая Волга. Не через меня.
— Касым-ага будет недоволен.
— Касым-ага — умный человек. Он поймёт. Мёртвый проводник — бесполезный проводник. Живой и нейтральный — полезный. Пусть выбирает.
Мехмед молчал. Долго. Тулен — рядом — молчал тоже. Каменный, неподвижный. Только рука — на сабле. Не угрожая — готовясь.
— Я передам, — сказал Мехмед наконец. — Слово в слово. Касым-ага — решит.
— Пусть решает. И — Мехмед. Одно.
— Да?
— Ты — мой друг. Не агент, не связной. Друг. Мне — важно, чтобы ты это знал. Потому что решение Касым-аги может быть — любым. И если он решит, что я — помеха...
— Не продолжай, — сказал Мехмед. Жёстко. Впервые — жёстко. — Я — солдат. Не убийца. Если Касым-ага прикажет — я уйду. Не приду больше. Но — не подниму руку. На друга — нет.
— Спасибо.
— Не благодари. Не за что — пока.
Мехмед встал. Хромая, пошёл к причалу. Обернулся.
— Бек. Ещё одна вещь. Не от Касым-аги. От меня.
— Слушаю.
— «Смотрящие вперёд». Ты спрашивал — что это. Я говорил — не знаю. Теперь — скажу, что знаю. Немного. В Стамбуле, при дворе — есть человек. Инженер. Строит вещи, каких никто не видел. Знает — то, чего знать не должен. Его зовут — по-разному. Настоящего имени — никто не знает. Синан-паша — знает, но не говорит. Этот человек — появился двадцать лет назад. Из ниоткуда. Как ты.
Тишина. Ветер с воды. Крик чайки.
— Как я, — повторил Артём.
— Как ты. — Мехмед посмотрел на него — и в его усталых, красных глазах было то, что Артём видел однажды — при первом прощании. Узнавание. — Я не знаю, кто ты, бек. Не знаю — откуда. Но знаю — ты не один. Где-то — есть ещё. И Стамбул об этом знает.
Он ушёл. Хромая, припадая на стёртую ногу. Маленькая фигура на фоне камышей — и протоки, и неба, и мира, который был больше, страшнее и странней, чем Артём думал.
Не один. Где-то — есть ещё.
Артём стоял на берегу. Ветер бил в лицо — горячий, июньский, пахнущий степным пожаром, который ещё не дошёл до дельты, но шёл.
Степь горит. Река закрыта. Армия — на горизонте. И где-то в Стамбуле — человек, который пришёл из того же места, откуда он.
Из будущего.
Тулен стоял рядом. Молчал.
— Тулен, — сказал Артём.
— Да?
— Мне нужна лодка. Быстрая. Скажи Ибрагиму — пусть построит. Лучшую, какую может.
— Зачем?
— Потому что прятаться — больше нельзя. Стоять — мало. Нужно — двигаться.
Тулен посмотрел на него. Долго. И впервые за много дней — кивнул. Не с сомнением. С решимостью.
— Сделаю, бек.
Стена стояла. Двести двенадцать человек — за ней. Степь горела. Река молчала. И где-то — далеко или близко, в прошлом или в будущем — кто-то смотрел вперёд.
Как он.