Глава 28
Третья арка
«Дорога»
Осень 1557 — лето 1560
Переписчик оказался толстым.
Артём не знал, чего ожидал — сухого дьяка с чернильными пальцами, может, или молодого подьячего с бегающими глазами вроде Ерофея. Приплыл — толстый. Широкий, рыхлый, в кафтане, потемневшем от пота подмышками, с одышкой и красным лицом. Сопел, пока вылезал из струга. Сопел, пока шёл по причалу. Сопел, пока садился на табурет, который Артём выставил заранее — на открытом воздухе, в тени навеса, с видом на протоку. Не в юрте, не за стеной. На виду. Чтобы переписчик видел то, что нужно, и не видел остального.
Звали его Онуфрий Петрович. Подьячий астраханской приказной избы. С ним — двое стрельцов, скучающих, пыльных, с пищалями, которые, судя по состоянию, не стреляли со дня отливки.
— Бек Кара-Тимур? — просопел Онуфрий, разворачивая на коленях толстую тетрадь в кожаном переплёте. Перо — гусиное, обгрызенное. Чернильница — на верёвке, на шее, как нательный крест. — По указу воеводы Ивана Семёновича Черемисинова — перепись инородческого населения дельты Волги. Обязан записать: число душ, скот, оружие, промыслы, угодья. Противиться — грех и государево ослушание.
Артём поклонился. Ровно. Спокойно.
— Рады принять, Онуфрий Петрович. Чем помочь — поможем. Кумыса? Рыбы? Жарко, дорога дальняя.
Онуфрий посмотрел на него — мутно, из-под набрякших век. Оценивающе. Не ум — привычка. Подьячий оценивал не человека, а его готовность платить. За быструю перепись, за правильные цифры, за закрытые глаза.
— Кумыса — можно, — сказал он. — Рыбы — тоже. Жарко, верно.
Артём кивнул Касиму. Бывший мурза исчез — бесшумно, быстро — и вернулся с кувшином, лепёшками, вяленой осетриной. Хорошей, жирной, из тех, что берегли для торговли. Не жалко — Онуфрий стоил дороже рыбы.
Переписчик ел. Пил. Потел. Записывать не торопился — и Артём понимал: ритуал. Сначала — угощение. Потом — разговор. Потом — цифры. И между угощением и цифрами — пространство, в которое укладывалась нужная сумма.
Подготовка заняла неделю.
За семь дней до переписи — когда Ерофей привёз предупреждение, что Онуфрий выехал — Артём перестроил лагерь. Не весь — видимую часть. Южный островок с кузней, стволами, порохом, селитряницами — закрыт. Тропа через камыши — засыпана, затоптана, заросла за сутки. Новая тропа — в другую сторону, к рыбацким мосткам, к сетям, к вялкам. Кузню Хасана на основном островке — оставил. Крючки, ножи, скобы. Мирное ремесло, ничего подозрительного.
Людей — спрятал. Не всех — часть. Из двухсот тринадцати оставил сто шестьдесят. Полсотни — ушли на дальние островки, в камыши, с припасами на три дня. Юнус увёл — тихо, ночью, на лодках. Увёл тех, кого труднее всего объяснить: молодых мужчин с сабельными шрамами, бывших воинов, крепких, опасных на вид. Оставил — семьи, стариков, женщин, детей. Рыбацкий лагерь. Мирный, безобидный.
Оружие — двадцать пять самострелов ушли на южный остров. Оставил три — те самые, простые, которые видел Спиридонов. Гранаты, порох, стволы — под водой, в промасленных мешках, на глубине, отмеченной привязанным к камню обрывком верёвки. Найти — можно, если знаешь где. Не знаешь — пройдёшь по колено в воде и не заметишь.
Стену — не спрячешь. Артём и не пытался. Стена — ограда. От разбойников. Спиридонов подтвердил. Бойницы — для трёх самострелов. Ров — от наводнения.
— От наводнения? — переспросил Касим, когда Артём объяснял легенду.
— В дельте бывают наводнения?
— Каждую весну.
— Вот. От наводнения. Ров — чтобы вода уходила, а не стояла. Колья на дне — чтобы ил не намывало.
Касим посмотрел на него тем взглядом, который означал: я знаю, что ты врёшь, ты знаешь, что я знаю, но врёшь убедительно, и я — запишу.
Онуфрий доел осетрину. Вытер пальцы о кафтан. Раскрыл тетрадь.
— Начнём, бек. Число душ?
— Сто шестьдесят два человека, — сказал Артём. Касим — рядом, с собственной книгой, в которой записи велись арабской вязью. Каждая цифра — сверена, подготовлена, выучена. — Из них мужиков — сорок восемь. Баб — пятьдесят одна. Детишек — тридцать шесть. Стариков — двадцать семь.
Онуфрий записывал — медленно, с ошибками, перо скрипело по бумаге как ноготь по стене. Артём стоял рядом и следил за каждой буквой. Не из недоверия — из необходимости. Одна неправильная цифра в тетради — и через месяц из Астрахани придут проверять.
— Скот?
— Лошадей — двенадцать. — Шестнадцать минус четыре зарезанных в набеге. Но двенадцать — проще. — Коров — три. Коз — девять. Овец — нет. Кур — есть, не считали.
— Оружие?
Воздух загустел. На секунду — на одну — мир сузился до пера в руке Онуфрия и глаз Артёма. Стрельцы за спиной переписчика — сидели, лениво, без внимания. Тулен — за навесом, невидимый, но Артём знал: рука на сабле.
— Сабель — семь, — сказал Артём. Ровно, спокойно, как отчитываются о вяленой рыбе. — Ножей — у каждого мужика по одному, промысловые. Луков — четыре. Самострелов — три.
— Самострелов? — Онуфрий поднял голову. Первый проблеск интереса в мутных глазах.
— Для охраны протоки. Сотник Спиридонов — знает. Мы для гарнизона такие делали. Десять штук, к Петрову дню, можете проверить.
Имя Спиридонова — как печать на документе. Онуфрий кивнул, записал. Не проверяя, не уточняя. Сотник знает — значит, дело ясное.
— Огненное зелье?
— Четырнадцать фунтов. Для хозяйственных нужд — камни корчевать, пни рвать.
— Четырнадцать? — Бровь — вверх. — Многовато для пней.
— Пней много, Онуфрий Петрович. Дельта. Деревья — валит ветром, корни — в земле. Без пороха — замучаешься.
Онуфрий посмотрел на него. Долго. Потом — на кувшин с кумысом. Потом — на Артёма. Облизнул губы.
Артём понял.
— Касим, — сказал он. Не оборачиваясь. — Принеси ещё кумыса. И — рыбу. Ту, хорошую. Которую для гостей держим.
Касим принёс. Не кумыс — мешочек. Небольшой, кожаный, тяжёлый. Положил на стол рядом с тетрадью. Мешочек звякнул — приглушённо, мягко. Серебро.
Онуфрий не посмотрел на мешочек. Профессиональная слепота — взгляд скользнул мимо, как мимо камня на дороге. Но рука — левая, пухлая — легла на стол рядом. Близко. На расстоянии пальца.
— Четырнадцать фунтов, — повторил Онуфрий. Записал. Перо скрипнуло, капнуло чернилами. — Для пней. Понятно.
Мешочек исчез. Без звука, без движения — был и нет. Рука Онуфрия вернулась к перу. Запись продолжилась.
Артём дышал. Ровно, медленно. Ладони — мокрые. Спина — мокрая. Не от жары.
Перепись длилась четыре часа. Онуфрий обошёл лагерь — не весь, по главной тропе, от причала до стены и обратно. Заглянул в юрты — в те, которые Артём оставил открытыми. Увидел: женщин, детей, стариков. Сети, горшки, кошмы. Рыбу на вялках. Мирный быт, нищий, пыльный, обычный.
Стену — осмотрел. Потрогал. Кивнул.
— Ограда, — сказал он. Не спросил — определил. Записал: «Ограда глинобитная, от лихих людей, высотой в рост человека.» Бойницы — не заметил. Или сделал вид.
Кузню Хасана — осмотрел. Старик ковал крючки — щурясь, стуча мелким молотком, не обращая внимания на толстого русского, который сопел за его спиной. Записал: «Кузня малая, для промысловых нужд.»
К южному островку — не пошёл. Артём не предлагал. Онуфрий не спрашивал. Между ними — камыши, протока, вода. Чтобы добраться — нужна лодка. Лодку — нужно просить. Просить — значит проявить любопытство. А любопытство Онуфрия было удовлетворено серебром.
Стрельцы — стояли у причала всё время. Не ходили, не смотрели, не искали. Пили воду, которую носила Зулейха — молча, с каменным лицом, с ненавистью, загнанной так глубоко, что снаружи было только спокойствие.
К вечеру — всё. Онуфрий свернул тетрадь, спрятал перо, допил третий кувшин кумыса. Встал — тяжело, с кряхтением. Отдышался.
— Бек, — сказал он. — Перепись окончена. Запишу в книгу: улус Кара-Тимура, сто шестьдесят две души, промысел — рыбный, подданство — государево. Дань — по-прежнему?
— По-прежнему. Пятая часть.
— Добро. Воеводе доложу — лагерь мирный, дело рыбное, угрозы нет.
Угрозы нет. Три слова, которые стоили мешочка серебра и трёх кувшинов кумыса. Три слова в тетради толстого подьячего, от которых зависело — жить или не жить.
Онуфрий уплыл. Струг ушёл на север, к Астрахани, к приказной избе, к тетрадям и спискам. Мирный лагерь. Сто шестьдесят две души. Рыбный промысел. Ограда глинобитная.
Артём стоял на причале и смотрел, как струг исчезает за поворотом. Руки — тряслись. Мелко, едва заметно. Он сжал кулаки — до боли, до белых костяшек — и держал, пока не прошло.
Тулен вышел из-за навеса. Посмотрел на Артёма. На его кулаки.
— Прошло?
— Прошло.
— Надолго?
— До следующей переписи. Год. Может — полтора. Если повезёт.
— А если нет?
— Если нет — у нас есть год, чтобы стать слишком большими для тетрадки.
Ночью Артём собрал совет. Не в юрте — на стене, на боевом ходе, под звёздами. Впервые — расширенный: Тулен, Аваг, Касим, Айша-ханум, Юнус, Хасан, Гришка. Семеро.
Гришка сидел с краю — неловко, ссутулившись, как человек, который не понимает половины слов и не уверен, что имеет право здесь быть. Три месяца в лагере. Тень — снята неделю назад. Тулен решил: чист. Не шпион, не подсадной. Просто — человек, которому некуда идти.
Артём говорил по-тюркски — медленно, чтобы Гришка улавливал. Где не хватало — переводил сам, коротко, по-русски. Гришка кивал. Слушал. Мотал на ус — русский стрелец среди татар, армян и ногайцев, в лагере на краю мёртвого ханства. Абсурд, ставший нормой.
— Год, — сказал Артём. — У нас есть год. Может — меньше. После следующей переписи — или до неё, если кто-то донесёт — русские придут. Не Онуфрий — Спиридонов. Или Черемисинов лично. И тогда — тетрадкой не отделаемся.
— Что предлагаешь? — спросил Тулен.
— Расти. Быстро. Сейчас мы — один островок, одна протока, двести человек. Этого мало. Нужно — больше. Больше людей, больше протоков, больше торговли. Стать настолько полезными, что убрать нас — дороже, чем терпеть.
— Как? — Юнус. Прямой, без обиняков.
— Три направления. Первое — вода. Ибрагим строит лодки. Быстрые, лёгкие, на четверых. Десять штук к весне. Это — флот. Маленький, речной, но флот. С ним — патрулируем протоки. Не одну — три, четыре, пять. Каждый караван через дельту — через нас. Каждый разбойник — наша проблема, наша добыча, наше дело.
— Десять лодок — это сколько людей? — Касим. Считает. Всегда считает.
— Сорок. Минимум.
— У нас нет сорока свободных мужчин.
— Будут. Второе направление — люди. В Астрахани — ремесленники без работы. Кузнецы, плотники, рыбаки. Русские, татары, армяне, персы. Прохор — первый. Будут ещё. Каждый, кто придёт — рот, который нужно кормить, и руки, которые нужно занять.
— Русских — в лагерь? — Юнус нахмурился. Не враждебно — настороженно.
— Русских, татар, кого угодно. Мне нужны руки, не кровь.
— Третье? — Тулен.
— Третье — нефть.
Тишина. Семеро на стене. Звёзды. Ветер. Слово повисло — чужое, непонятное для большинства.
— Чёрная вода, — сказал Артём. По-тюркски — «кара су». — На каспийском берегу, к югу от дельты, есть места, где из земли сочится чёрная маслянистая жидкость. Горит — ярко, жарко, не тушится водой. Древние персы знали. Называли — «нафт».
— Я знаю, — сказал Аваг. Тихо, из темноты. — В Дербенте — есть. На берегу, у Апшерона. Чёрные озерца, от которых воняет. Мальчишками бегали, поджигали. Горит — страшно. Не потушишь.
— Если добыть, — продолжил Артём, — и доставить сюда — это оружие. Зажигательное. Горшки с нефтью — на лодку, на стену, на корабль. Лучше любого пороха для обороны протоки.
— Далеко? — Тулен.
— Два-три дня на лодке. По Каспию, вдоль берега. Если знать — где.
— Я знаю, — повторил Аваг. — Не точно. Но — направление. Южнее устья Терека. Берег — скалистый, вонючий. Найдём.
Артём посмотрел на каждого. По очереди. Семь лиц — в темноте, освещённых звёздным светом. Тулен — каменный, надёжный, сомневающийся. Аваг — усталый, упрямый, с обожжёнными руками. Касим — считающий, всегда считающий. Айша-ханум — маленькая, прямая, с глазами, видящими сквозь стены. Юнус — молодой, злой, повзрослевший. Хасан — старый, полуслепой, мудрый. Гришка — чужой, русский, свой.
Семеро. Его люди. Его совет. Его — что? Правительство? Штаб? Семья?
Всё три.
— Вопросы? — спросил он.
Хасан поднял руку. Все повернулись — старик редко говорил на советах. Слушал, ковал, молчал.
— Бек, — сказал он. Голос — хриплый, ночной. — Ты сказал — расти. Быстро. Я — старый. Видел, как растут. Трава — растёт быстро, и быстро сохнет. Дерево — растёт медленно, и стоит сто лет. Ты — трава или дерево?
Тишина. Ветер. Плеск воды.
— Дерево, — сказал Артём. — С корнями в этой грязи. Навсегда.
Хасан кивнул. Один раз. И замолчал — на весь остаток ночи.
На рассвете Артём стоял на причале. Один. Туман — осенний, густой, холодный. Первый осенний туман — предвестник зимы, которая придёт через два месяца и запрёт дельту льдом.
Год. Один год — чтобы из рыбацкого лагеря стать чем-то, для чего нет слова. Не ханством — ханства умирают. Не крепостью — крепости берут. Чем-то другим. Чем-то новым. Чем-то, что этот мир ещё не видел.
За спиной — стена. Перед ним — вода. Над ним — небо, в котором таял последний клочок ночи.
Из тумана — звук. Далёкий, едва слышный. Весло о воду. Лодка.
Артём напрягся. Рука — на ноже. Тулен — далеко, в юрте. Дозорные — на башенках, но в тумане не видят дальше десяти шагов.
Лодка вынырнула из белой мглы. Маленькая, утлая. Один человек — грёб стоя, шестом, как гондольер.
Фарид. Племянник Хаджи-Мурада. Связной из Астрахани. Молодой, смуглый, с глазами торговца — быстрыми и жадными.
Он ткнул шест в ил. Лодка остановилась. Фарид не вылез — стоял, смотрел на Артёма сверху вниз.
— Бек, — сказал он. Шёпотом, хотя в тумане шёпот не нужен — звук тонет, как камень. — Плохие новости.
— Какие?
— Хаджи-Мурад арестован. В Астрахани. Вчера. Стрельцы пришли на рассвете, забрали из караван-сарая. Обвинение — связь с крымскими лазутчиками и провоз запрещённого товара.
Артём стоял. Туман лизал лицо — мокрый, холодный. Мир — сузился до одной точки, до одного слова, которое билось в голове, как болт о стенку ствола.
Хаджи-Мурад. Купец. Партнёр. Торговая сеть. Поставки железа. Связь с Мехмедом. Связь с Касым-агой. Связь — со всем.
Арестован.
— Кто? — спросил Артём. Голос — чужой, ровный, механический.
— Не знаю. Приказ — от воеводы. Черемисинов. Лично.
Черемисинов. Который «ничего не выбрасывает». Который помнит каждый донос, каждую пометку, каждую цифру. Который — наконец — сложил кусочки.
Хаджи-Мурад знал всё. Про Мехмеда, про Касым-агу, про османское железо, про «смотрящих вперёд». Если заговорит...
Если заговорит — конец.
— Фарид, — сказал Артём. — Что ещё? Всё. Не выбирай — всё.
— Есть ещё. — Фарид сглотнул. — На базаре говорят — воевода получил письмо из Москвы. Про дельту. Про бека, который строит стены и делает оружие. Кто-то написал — из Астрахани, наверх. Минуя Спиридонова. Минуя воеводу. Прямо — в Москву.
Прямо в Москву. Мимо всех, кого Артём купил, обманул, уговорил. Кто-то — через голову. К людям, которых он не знал и не мог купить.
Кто?
Фарид стоял в лодке, и туман обнимал его — белый, плотный, как саван.
— Бек, — сказал он. — Дядя перед арестом успел передать одно слово. Через жену, через служанку, через меня. Одно слово.
— Какое?
— «Беги.»
Артём стоял на причале. Туман. Холод. Тишина.
Бежать. Хаджи-Мурад — человек, переживший двадцать пять лет на торговых путях от Тебриза до Казани — говорит: беги.
Мать сказала: человек, который бежит, — жив.
Спиридонов сказал: подготовься.
Мехмед сказал: ты не один.
А Хасан спросил: ты трава или дерево?
Дерево не бежит. Дерево — стоит. Пока не срубят. Или пока корни не разорвут камень.
— Нет, — сказал Артём. Тихо. Себе. Фариду. Туману. — Не побегу.
Развернулся. Пошёл к лагерю.
— Тулен! Аваг! Юнус! — Голос — командный, резкий, от которого дозорные на башенках вздрогнули. — Все — ко мне. Сейчас.
Туман расступался перед ним — белый, густой, слепой. Как будущее, в которое он шёл — не видя, не зная, не боясь.
Или — боясь. Но идя.
Стена стояла. Жернова — закрутились.
А зёрнышко — не побежало.