Глава 4
Артём не спал уже вторые сутки.
Не потому что не хотел — тело требовало сна, тимуровское тело, молодое, но измотанное неделями работы и ночным рейдом. Просто каждый раз, когда он закрывал глаза, в голове начинался расчёт, который не давал провалиться в темноту. Бекбулат. Три ногайских сотника. Сотня — это от шестидесяти до ста двадцати всадников, в зависимости от того, насколько полная. Три сотни — от двухсот до трёхсот шестидесяти. Против его тридцати восьми.
Нет. Не тридцати восьми. Из тридцати восьми — пятнадцать бывших бекбулатовских, которые перешли на его сторону после совета. Если увидят ногайскую конницу — сколько из них останется? Половина? Треть?
Он сидел у потухшего очага в кузне, завернувшись в халат, и слушал ночь. Лягушки. Комары. Далёкий плеск — то ли рыба, то ли лодка. В Кубинке он мог не спать двое суток, когда горел дедлайн по проекту, — кофе, таблетки, злость на тупость заказчиков. Здесь кофе не было. Была тёплая вода из протоки и злость на собственную беспомощность.
Ты не готов. Ни к бою, ни к осаде, ни к бегству. У тебя один самострел, который бьёт на двадцать шагов, тридцать восемь человек сомнительной лояльности и ноль укреплений. И ты сидишь в камышах на плоском острове, который виден с воды за километр.
Утром он собрал Тулена, Арслана и Бату.
— Сколько времени до ногайцев?
Тулен присел на корточки, взял прутик, нарисовал на земле линию — Волга, — потом точку слева.
— Стойбище Исмаила — здесь. Четыре дня конного пути. Наши люди видели их позавчера. Значит — два дня. Может, три, если не торопятся.
— Торопятся?
— Не знаю. Бекбулат торопится — он хочет вернуть улус. Ногайские сотники — не знаю, зачем они с ним. Может, Исмаил послал присмотреть. Может — наказать.
— Наказать кого?
— Тебя. Ты убил человека на совете, изгнал Бекбулата, перекрыл протоку. Для Исмаила это мелочь — но мелочь, которая показывает, что в дельте кто-то шевелится. Он не любит, когда шевелятся без его разрешения.
Артём кивнул. Логично. Исмаил-бий — главный ногайский игрок, про-московский, контролирует степь к западу от Волги. Мелкий нойон, который вдруг начал убивать людей и перехватывать караваны, — раздражитель. Не угроза, но раздражитель, который нужно придавить, пока не вырос.
— Варианты, — сказал Артём. — Первый: драться. Минусы очевидны — нас сомнут числом. Второй: бежать. Куда? На восток, в степь — без воды и еды, с женщинами и детьми? На юг, к Каспию? Третий…
Он замолчал. Третий вариант формировался в голове, но был настолько наглым, что Артём сам не верил, что всерьёз его рассматривает.
— Третий? — спросил Бату.
— Сделать так, чтобы им было невыгодно нападать.
Тулен поднял бровь.
— Триста всадников. Нам нечего им предложить, кроме собственных голов.
— Триста всадников, которые пришли не воевать, а навести порядок. Разница. Они не армия вторжения — они карательный отряд. Им не нужен бой, им нужно подчинение. Если я покажу подчинение — они уйдут.
— А Бекбулат? Он хочет твоей смерти.
— Бекбулат — не сотники. Сотники подчиняются Исмаилу, а Исмаилу нужен порядок в дельте, а не кровная месть мелкого нойона. Если я дам Исмаилу то, что ему нужно, — Бекбулат останется ни с чем.
— И что нужно Исмаилу?
Артём посмотрел на Тулена.
— Информация. Исмаил готовит русский поход. Ему нужны сведения о Ямгурчее — сколько воинов, где стоят, кто из мурз верен, кто шатается. Бекбулат ему это давал. Я могу давать больше.
Тишина. Арслан переглянулся с Бату. Тулен смотрел на Артёма не мигая.
— Ты хочешь стать шпионом Исмаила, — сказал он.
— Я хочу, чтобы Исмаил думал, что я его шпион. Разница.
— Для мёртвого — никакой.
Артём почти улыбнулся. Тулен был, пожалуй, единственным человеком в улусе, с которым можно было разговаривать как со взрослым.
— Тулен, послушай. Через месяц, может раньше, русские будут здесь. Тридцать тысяч. Ямгурчей побежит. Исмаил получит награду — его сделают старшим в степи, дадут кормление. А мы? Мы — никто. Камыши, рыба, комары. Нас никто не заметит, и это хорошо. Но для этого нужно, чтобы Исмаил считал нас своими. Не врагами — своими. Мелкими, полезными, не опасными.
— А когда русские уйдут?
— Тогда поговорим заново.
Ногайцы пришли на третий день. Не на второй, как Артём рассчитывал, — задержались, и эти лишние сутки он потратил на то, что умел лучше всего: подготовку.
Не военную. Театральную.
Лагерь он приказал прибрать — убрать следы работы в кузне, спрятать самострел и заготовки, вынести мусор. Горшки с жиром — в камыши, подальше. Трофейное оружие — раздать нукерам, но не всё: часть оставить на виду, как бы случайно, чтобы гости видели — улус небогат, но и не нищий. Коней — вычистить, привязать ровно. Женщин — в дальние юрты.
Хасану он сказал:
— Если кто-то спросит, что ты куёшь — подковы. Только подковы. Ничего другого.
Кузнец посмотрел на него мутным глазом, кивнул, и Артём впервые подумал, что старик понимает больше, чем показывает.
Айше-ханум он сказал:
— Ты — моя главная карта. Ты из рода Мангытов. Ногайские сотники это знают. Если они увидят, что вдова Мангытов поддерживает своего сына — это вес. Будь рядом. Молчи, пока не спросят. Если спросят — говори правду, но не всю.
— Какую правду?
— Что Бекбулат отравил твоего сына. Что ты рада, что он жив. Что улус мирный и хочет жить в согласии с Исмаилом. Ни слова про караван, про протоку, про сделку с Хаджи-Мурадом.
— А если спросят про крымцев?
Артём подумал.
— Скажи правду. Крымские разбойники грабили наших рыбаков, мы их выгнали. Это не измена — это порядок. Исмаил сам не любит крымцев.
Они появились с запада, из-за камышовой гряды, — конная колонна, растянутая по берегу. Артём стоял у крайней юрты и считал.
Восемьдесят. Не триста — восемьдесят. Одна неполная сотня и десяток Бекбулата — дядя привёл шестерых, не четверых: видимо, подобрал ещё двоих из беглых.
Восемьдесят. Это лучше, чем триста. Но всё равно вдвое больше, чем у меня. И это — профессиональные степные всадники, не крымский сброд.
Во главе колонны — двое. Один, судя по доспеху и посадке, — сотник: крепкий мужик лет сорока, с обветренным лицом и тяжёлым взглядом человека, привыкшего, что ему подчиняются. Второй — молодой, нарядный, на дорогом коне. Не воин — чиновник. Посланник Исмаила.
Бекбулат — за ними, в середине колонны. Артём нашёл его глазами и отметил: дядя выглядел хуже, чем две недели назад. Похудел, осунулся. Глаза бегали. Человек, который поставил на одну карту и не уверен, что она сыграет.
Артём вышел навстречу. Один, без оружия, без нукеров за спиной. Руки на виду.
Самая трудная вещь для инженера — не строить, а ждать. Не контролировать, а отдать контроль. Сейчас я отдаю контроль восьмидесяти вооружённым людям и надеюсь, что моя модель поведения верна.
Если нет — мне конец. И не быстрый.
Сотник остановил коня в десяти шагах. Посмотрел сверху вниз.
— Кара-Тимур?
— Да.
— Я Джанибек, сотник бия Исмаила. Это Нурали, — кивок на нарядного, — посланник бия. Мы пришли разобраться.
Не «поговорить». Не «навестить». «Разобраться». Язык силы, прямой и недвусмысленный.
— Добро пожаловать, — сказал Артём. — Спешивайтесь, будьте гостями. Еда и кумыс готовы.
Джанибек не спешился. Смотрел на лагерь — юрты, коней, людей. Считал. Как Артём считал его — так и он считал Артёма.
— Бекбулат говорит, ты убил его человека. Изгнал его из улуса. Забрал власть силой.
— Бекбулат отравил меня, — ответил Артём ровно. — Я три дня лежал при смерти. Когда встал — он попытался отобрать улус. Его человек бросился на меня с саблей. Я защищался.
— Это ложь! — Бекбулат подъехал, и голос его сорвался на крик. — Он первый напал, он…
— Бекбулат, — сказал Джанибек, не поворачиваясь. Одно слово, негромкое. Бекбулат замолчал.
Сотник — главный. Не Нурали, не Бекбулат. Сотник. С ним и нужно работать.
Нурали — нарядный посланник — спешился. Молодой, лет двадцать пять, с мягким лицом и умными глазами. Не воин — но и не дурак.
— Кара-Тимур, — сказал Нурали, и голос у него был мягкий, почти ласковый. — Бий Исмаил не хочет крови. Он хочет порядка. В дельте — неспокойно. Крымцы грабят, Ямгурчей безумствует, скоро начнётся большое. Бий хочет знать: ты — за порядок или против?
«Большое.» Он знает про русский поход. Конечно, знает — Исмаил сам его организует.
— Я за порядок, — сказал Артём. — Крымских разбойников, которые сидели на восточной протоке, я уничтожил десять дней назад. Протока чистая. Рыбаки и торговцы ходят свободно. Это — порядок.
Нурали переглянулся с Джанибеком. Сотник чуть наклонил голову — знал про крымцев?
— Мы слышали, — сказал Нурали. — Бий доволен. Крымцы — общая беда. Но Бекбулат говорит другое. Говорит, ты переманиваешь караваны с западной протоки. Берёшь десятину, которая принадлежит хану.
Бекбулат знает про Хаджи-Мурада. Откуда? Керим — тот, что ушёл с ним. У Керима родня среди рыбаков. Рыбаки видели караван. Плохо.
Артём не стал врать. Ложь, которую можно проверить, — хуже правды.
— Один караван прошёл через восточную протоку. Ширванский купец. Я взял десятину — за охрану прохода. Ямгурчей берёт четверть по западной. Купец выбрал меня.
— Десятина принадлежит хану, — повторил Нурали.
— Ямгурчей — хан? — Артём позволил себе паузу. — Ямгурчей сидит в городе, пьёт и мучает послов. Он не контролирует дельту — я контролирую. Восточную протоку до меня держали крымские разбойники. Ямгурчей их не трогал. Я — убрал. Кто имеет право на десятину — тот, кто сидит в городе, или тот, кто чистит дорогу?
Нурали улыбнулся. Улыбка была тонкая, оценивающая.
— Ты хорошо говоришь, Кара-Тимур. Для человека, которого называли книжником.
— Книги учат говорить. Яд учит думать.
Нурали засмеялся — коротко, искренне. Джанибек не засмеялся. Джанибек смотрел на лагерь, на нукеров, на коней. Считал.
— Спешимся, — сказал Джанибек. — Поговорим за едой.
Разговор за едой длился три часа.
Артём кормил их бараниной — последний баран, забитый утром, — кумысом и варёной рыбой. Щедрость, которую улус не мог себе позволить, но которая была необходима: в степи скупой хозяин — мёртвый хозяин.
Джанибек ел молча, много. Нурали — мало, говорил много. Бекбулат сидел в стороне, и Артём чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, ненавидящий. Дядя понимал, что теряет.
Нурали задавал вопросы. Много вопросов — про Ямгурчея, про город, про настроения мурз. Артём отвечал. Не всё — часть он просто не знал, память Тимура была обрывочной. Но то, что знал — отдавал щедро. Ямгурчей пьёт каждый вечер. Гарнизон — человек пятьсот, из них боеспособных — триста. Стены глиняные, ров обмелел. Пушек — две, обе старые, порох сырой.
Нурали слушал, кивал, запоминал. Артём видел: каждое слово уходит в копилку, которую потом вскроет Исмаил и передаст русским воеводам.
Я сливаю информацию о Ямгурчее. Человеке, который и так обречён. Это не предательство — это утилизация мёртвого актива.
Или я так себе это объясняю, чтобы не думать о том, что делаю.
К третьему часу Нурали откинулся на подушки и сказал:
— Кара-Тимур, бий Исмаил хочет, чтобы в дельте был свой человек. Надёжный. Который будет смотреть и сообщать. Бекбулат был таким человеком, но…
Он покосился на Бекбулата. Тот сидел каменный.
— Но Бекбулат потерял доверие улуса, — закончил Нурали. — И, видимо, не без причин. Бий предлагает: ты остаёшься нойоном. Улус — твой. Десятина с протоки — твоя. Взамен — ты наши глаза и уши здесь. Раз в две недели — гонец к Исмаилу с новостями.
Вот оно. Именно то, на что я рассчитывал.
Артём не ответил сразу. Выдержал паузу — длинную, как учил инструктор Гнатюк: «Тот, кто соглашается сразу, выглядит слабым. Тот, кто отказывается сразу, выглядит глупым. Подожди.»
— Условия, — сказал он наконец.
— Какие условия? — Нурали поднял бровь.
— Бекбулат не возвращается в улус. Никогда. Он может жить у Исмаила, у ногайцев, где угодно — но не здесь. Он отравил меня. Если он вернётся — один из нас умрёт. Это не поможет порядку.
Нурали посмотрел на Бекбулата. Потом на Джанибека. Сотник едва заметно кивнул.
— Допустим, — сказал Нурали.
— Второе. Мне нужны люди. Десять семей — ремесленники, кузнецы, плотники. Из ногайских стойбищ, из беглых, откуда угодно. Я готов платить.
— Зачем тебе ремесленники?
— Протоку нужно обустраивать. Причалы, склады, укрепления от разбойников. Если я — глаза и уши Исмаила, мне нужна крепкая база, а не камышовый лагерь.
Нурали задумался. Это был запрос, который выходил за рамки его полномочий, — Артём видел это по лицу.
— Передам бию. Не обещаю.
— Передай.
— Что-то ещё?
Артём помолчал. Следующая фраза была риском — но без риска он оставался мелким нойоном в камышах до конца жизни.
— Скажи Исмаилу, что русские уже в дельте. Три ладьи на западном фарватере. Разведка. Основное войско — через недели. Ямгурчей об этом не знает. Я — знаю. Эта информация стоит больше десяти семей ремесленников.
Нурали замер с пиалой у губ. Потом медленно поставил её.
— Откуда ты знаешь про ладьи?
— У меня есть рыбаки, которые знают каждую протоку. Они видят всё, что движется по воде. Это то, за что Исмаил платит мне — информация. Вот она. Бесплатно. В качестве жеста доброй воли.
Тишина. Нурали смотрел на него долго. Потом — впервые за весь разговор — посмотрел с чем-то похожим на уважение.
— Я передам, — сказал он.
Ногайцы ушли на следующее утро. Восемьдесят всадников — обратно на запад, через камышовую гряду, в степь.
Бекбулат ехал последним. Проезжая мимо Артёма, он остановил коня.
— Ты думаешь, что выиграл, — сказал он тихо. — Ты не выиграл. Ты продался Исмаилу, как я. Только я это делал ради улуса. А ты — ради себя.
Артём смотрел на него снизу вверх. Утреннее солнце било в глаза.
— Разница в том, дядя, что я знаю, что делаю. А ты — нет.
Бекбулат сплюнул и ударил коня пятками. Конь рванул, и дядя исчезл за камышами.
Тулен подошёл.
— Он вернётся.
— Знаю.
— Не с ногайцами. Сам. Ночью. С ножом.
Артём кивнул. Это было очевидно — Бекбулат потерял всё: улус, статус, лицо. Такие люди не прощают. Рано или поздно он придёт.
— Поставь дозорных. Круглосуточно. Два человека на западном берегу, два на южном. Смена каждые шесть часов.
— Людей не хватает, — сказал Тулен. — Дозоры, работа в кузне, разведка протоки — это уже больше, чем у нас есть.
— Знаю.
Людей не хватает. Железа не хватает. Времени не хватает. Всего не хватает. Это состояние — навсегда. Привыкай.
Вечером Артём сидел в кузне и смотрел, как Хасан бьёт молотом по полосе персидского железа. Оранжевое свечение, искры, запах горячего металла. Первая пружина. Кузнец грел полосу, сгибал, снова грел, снова сгибал — медленно, осторожно, щурясь одним глазом.
— Не так, — сказал Артём. — Тоньше на конце. Если толщина одинаковая по всей длине — пружина лопнет при первом сжатии.
— Откуда ты знаешь? — буркнул Хасан, не отрываясь от работы.
Хороший вопрос. Откуда двадцатишестилетний татарский нойон, который всю жизнь читал книги и избегал кузниц, знает свойства пружинной стали?
— Видел в книге, — сказал Артём.
— В книге, — повторил Хасан. Ударил молотом. — Книги. Всё у тебя книги.
Пружина вышла кривой. Артём взял её клещами, покрутил, попробовал сжать. Железо скрипнуло, поддалось — и лопнуло. Две половинки упали на камень.
— Дрянь, — сказал Хасан.
— Перекалил, — сказал Артём.
— Я?! Перекалил?! Я тридцать лет…
— Хасан. Мы оба знаем, что ты тридцать лет куёшь подковы. Это другое. Давай заново. Грей медленнее. Не до белого — до вишнёвого. И дай остыть на воздухе, не в воде.
Кузнец смотрел на него. Одним глазом — злым. Артём выдержал взгляд. Через пять секунд Хасан фыркнул, взял новую полосу и сунул в огонь.
Вторая пружина лопнула при закалке. Третья — выгнулась неравномерно, один конец толще другого. Четвёртая…
Четвёртая получилась.
Не идеальная — грубая, неровная, с заусенцами. Но Артём сжал её в руках, отпустил — и она разжалась. Сжал снова — разжалась. Десять раз. Двадцать. Сорок.
Держит.
— Хасан, — сказал он тихо.
Кузнец подошёл, взял пружину, сжал, отпустил. Поднёс к глазу, разглядывая.
— Хм, — сказал он. И потом, ещё тише: — Неплохо.
От Хасана это было как орден.
Одна пружина. На каждый самострел нужно две. На десять самострелов — двадцать. Плюс процент брака — Хасан будет ломать каждую вторую, пока не набьёт руку. Значит, сорок заготовок. Из трёх с половиной пудов железа — если всё пустить на пружины — хватит на тридцать, может, тридцать пять. Минус болты, минус скобы, минус крепёж.
Не хватит. Опять не хватит.
Он вышел из кузни. Ночь. Звёзды. Комары. Запах тины и дыма.
Айша-ханум сидела у юрты, пряла шерсть при свете масляного светильника. Увидев его, подняла голову.
— Ногайцы ушли. Бекбулат ушёл. Ты сделал то, что хотел?
— Часть.
— Ты продал Ямгурчея.
Не вопрос. Утверждение. Она слышала разговор — или ей пересказали.
— Ямгурчей уже продан, — сказал Артём. — Я просто назвал цену вслух.
— И что будет, когда русские его снесут? Кто сядет в городе? Дервиш-Али?
Артём повернулся. Айша-ханум смотрела на него — спокойно и без осуждения. Просто спрашивала. Как инженер спрашивает: «А что будет с конструкцией при нагрузке?»
— Да. Дервиш-Али. Московский ставленник. Он продержится год, может два. Потом предаст Москву — переметнётся к Крыму. Тогда русские придут во второй раз. И тогда — конец. Ханства не будет.
— Откуда ты знаешь? — Голос Айши-ханум не изменился.
— Знаю.
— Из книг?
Он посмотрел на неё. Она не улыбалась. Она ждала.
— Да, — сказал он. — Из книг.
Айша-ханум помолчала. Потом сказала:
— Тот мальчик, которого я родила, книг не читал. Он их боялся. Буквы путались у него в глазах — мулла говорил, это от дурного взгляда. Он научился говорить по-тюркски хорошо, но писать так и не смог. А ты… ты диктуешь письма, как будто видишь слова перед собой.
Тишина. Светильник потрескивал. Где-то в камышах квакала лягушка.
Она знает. Не всё — но достаточно. И не боится. Эта женщина потеряла мужа, пережила отравление сына и приняла в свой дом чужака. И ни разу не закричала.
— Мать, — сказал он. — Если ты хочешь спросить — спроси. Один раз. Я отвечу. Потом мы больше не будем об этом говорить.
Айша-ханум долго молчала. Пряла. Нить тянулась ровная, тонкая.
— Нет, — сказала она наконец. — Не хочу. Ты делаешь то, что нужно. Этого достаточно.
Она поднялась, собрала прялку и ушла в юрту.
Артём стоял один. Ночной ветер с Волги пах водой и чем-то далёким — может, морем. Каспий был в дне пути к югу. Он никогда его не видел. Ни в этой жизни, ни в прошлой.
В прошлой жизни отец говорил: «Мы — инженеры, Тёма. Мы не ломаем — мы строим. Даже когда заказчик просит оружие — мы строим защиту.» Отец проектировал системы ПВО. Всю жизнь строил щиты и умер, не построив ни одного меча.
А я? Я строю ловушки. Самострелы. Зажигательные горшки. Я продаю информацию, которая поможет чужой армии уничтожить чужое государство. Я убил двоих людей руками, и третьего — если считать того, на островке.
Мы строим, папа. Только то, что мы строим, убивает.
Он вернулся в кузню. Взял пружину — четвёртую, удачную — и сжал в кулаке. Железо впилось в ладонь.
Завтра — новый день. Новые пружины. Новые проблемы. Русские ладьи на западном фарватере. Бекбулат где-то в степи. Ямгурчей в городе, пьяный и обречённый. Аваг-армянин — где-то между Дербентом и дельтой, если Хаджи-Мурад не обманул.
Не думай. Строй.
Он разжал кулак. На ладони остался красный след от пружины — полумесяц, вдавленный в кожу.
Завтра.