Глава 5
Ночью пришёл холодный и злой, весенний дождь. Колотил по войлоку юрт, превращал тропинки между ними в ручьи грязи, загонял коней под навесы. Артём лежал без сна, слушал, как вода бьёт по крыше, и думал о Саиде.
Рыбак ушёл на разведку двенадцать часов назад. Обычный выход — проверить западный фарватер, посчитать русские ладьи, вернуться до темноты. Саид не вернулся.
Утонул. Или поймали. Или…
Третий вариант Артём не хотел думать, но голова инженера работала без спроса: Саид — рыбак, у Саида нет лояльности крови, Саид видел серебро от каравана и оружие в кузне. Саид знает протоки. Русским нужны проводники.
Нет. Не Саид. Саид — свой.
Но «свой» в 1554 году значило не то, что в 2026-м. Здесь «свой» — пока кормят. Пока сильнее. Пока не предложили больше.
Утром дождь стих, и вместо Саида пришёл Бату — мокрый, злой, с новостями, от которых Артёму захотелось лечь обратно и не вставать.
— Саид не придёт, — сказал Бату, выжимая полу халата у входа в юрту. — Наши рыбаки на нижней протоке видели его лодку у западного фарватера. Рядом с русскими ладьями.
— Рядом — это как?
— Борт к борту. Он поднялся на ладью. Сам. Его не тащили.
Артём закрыл глаза. Три секунды. Потом открыл.
— Кто ещё знает?
— Рыбаки. Тулен — я сказал ему первому. Больше — никто.
— Тулен где?
— У лодок. Ждёт.
Артём встал, натянул сапоги, вышел. Сырое утро, запах мокрого камыша, серое небо. Лужи в грязи отражали облака. Обычный день в дельте. Обычная катастрофа.
Тулен стоял у причала — три лодки-долблёнки, привязанные к вбитым в грязь кольям. Лицо у него было такое, с каким обычно сообщают о смерти.
— Знаю, — сказал Артём, подходя. — Бату рассказал. Что он мог им сообщить?
Тулен не ответил сразу. Смотрел на воду.
— Всё, — сказал он наконец. — Расположение лагеря. Количество людей. Протоку. Караван. Кузню. Самострелы.
— Самострелы он видел?
— Один раз. Когда ты испытывал пятую версию. Он стоял за юртами, но…
— Но видел.
— Да.
Артём сел на перевёрнутую лодку. Мокрое дерево холодило через ткань штанов. В голове — список. Что Саид знает. Что Саид мог рассказать. Что русские сделают с этой информацией.
Расположение лагеря — плохо, но не критично. Русским незачем нападать на мелкий улус, они идут на Астрахань. Количество людей — тридцать восемь сабель, смешно. Караван — хуже. Если русские узнают, что кто-то перехватывает торговлю на восточной протоке, это уже интерес. Самострелы — совсем плохо. Оружие, которого они не знают. Вопросы. Расследование.
Или — ничего. Саид — рыбак, тёмный парень без образования. Что он расскажет? «Нойон в камышах делает странные палки, которые стреляют.» Русские посмеются.
Или не посмеются.
— Тулен, — сказал он. — Сколько людей у нас на нижней протоке?
— Два рыбака. Они не воины.
— Кто-нибудь может перехватить Саида? До того как русские уйдут с ним вверх по реке?
Тулен посмотрел на него.
— Ты хочешь его убить.
Не вопрос. Констатация.
Артём помолчал. Хотел ли он убить Саида? Парня, который провёл его по протокам, показал островок крымцев, доставил письмо Хаджи-Мураду. Парня, который помог ему выжить первые две недели.
Да. Если нужно — да.
Но нужно ли?
— Нет, — сказал Артём. — Поздно. Он уже на ладье. Даже если перехватим — русские поймут, что мы пытаемся заткнуть утечку. Это хуже, чем сама утечка.
— Тогда что?
Артём встал с лодки. Грязь чавкнула под сапогами.
— Другой подход. Если нельзя спрятать информацию — нужно её перекрыть. Дать русским версию, которая нам выгодна. Раньше, чем Саид расскажет свою.
— Как?
— Пошлём к ним человека. Нашего. С подарками, с поклоном, с информацией о фарватере. Мелкий лояльный нойон приветствует великого русского воеводу и предлагает помощь. Проводник через дельту, рыба для войска, сведения о Ямгурчее.
Тулен молчал, переваривая.
— Ты хочешь лечь под русских?
— Я хочу, чтобы русские считали меня мебелью. Безобидной, полезной мебелью, которую незачем ломать. Саид расскажет про странного нойона с оружием — а русские уже знают этого нойона как услужливого дурачка, который носит им рыбу.
— А самострелы?
— Если Саид упомянет — слово рыбака против слова нойона, который лично поклонился воеводе. Кому поверят?
Тулен усмехнулся — криво, одним углом.
— Ты хитрый. Но кого пошлёшь? Тебе самому нельзя — нойон, который бежит на поклон, выглядит как трус.
— Ты пойдёшь.
Пауза. Тулен не изменился в лице, но Артём заметил, как напряглись мышцы его шеи.
— Я не говорю по-русски.
— Там будут толмачи. Ногайские, татарские — при любом русском войске есть. Повезёшь подарки — рыбу, копчёную, бочку. И письмо. Я продиктую.
— Писать будет мулла?
— Мулла.
Тулен долго смотрел на протоку. Потом тихо:
— А если они меня не отпустят?
Артём молчал. Потому что ответ был: «Тогда ты мёртв, и я потерял лучшего человека.» Но говорить это вслух означало признать, что он посылает Тулена на возможную смерть ради тактического хода.
А ты и посылаешь. Именно это ты делаешь. Как генералы, которых ты презирал в Кубинке, — те, что двигали фишки на карте и не думали, что фишки живые.
— Тулен, — сказал он. — Если не хочешь — скажи. Пошлю Бату.
— Бату не справится. Он скажет что-нибудь не то и его зарубят на месте.
— Значит?
— Значит, я пойду. — Тулен сплюнул в воду. — Но ты мне должен. Когда вернусь — хочу увидеть эти твои самострелы. Все. Рабочие. На стенах. И чтобы каждый бил, куда нужно. Потому что рано или поздно нам придётся стрелять не в камыши.
— Договорились.
Тулен ушёл на лодке в полдень — с двумя рыбаками на вёслах, бочкой копчёной рыбы и письмом, которое Артём продиктовал мулле Юсуфу за час. Письмо было на тюркском, простое, почти раболепное: «Кара-Тимур, малый нойон дельты, бьёт челом великому русскому войску и предлагает свои малые услуги: проводников по протокам и рыбу для воинов. Просит только милости и защиты.»
Каждое слово — ложь. Кроме рыбы.
Артём стоял на берегу, смотрел, как лодка уходит, и чувствовал в животе тяжёлый узел, который не имел ничего общего с голодом.
Если его убьют — это на мне. Не «так сложились обстоятельства». Не «он сам выбрал». На мне.
В Кубинке, когда «Филин» разбился на третьем испытании и кусок обшивки пробил ограждение и ранил техника Мишу Коваленко — двадцать три шва на предплечье, — Артём не спал неделю. Не потому что виноват — расчёты были правильные, отказал серводвигатель, партия с заводским браком. А потому что это его конструкция полетела не туда. Его.
Здесь — не серводвигатель. Здесь — человек, которого он знает по имени, которому смотрел в глаза. И отправил туда, откуда может не вернуться.
Привыкай. Или сдохни.
Остаток дня он провёл в кузне — не потому что горело, а потому что руки должны были быть заняты. Если руки свободны — голова начинает считать варианты, а варианты все плохие.
Хасан ковал пружины. После четвёртой удачной пошло лучше — пятая, шестая, седьмая. Две из семи лопнули, остальные держали. Артём собирал рамы: не из камыша — Фарид привёз доски от разобранной старой лодки, купленной на караванной стоянке за три динара. Дерево было тяжёлое, просоленное, твёрдое. Пилить — мучение. Но рамы из него получались крепче, чем из камыша, и не вели от влаги.
Второй пружинный самострел он собрал к закату. Магазин на три болта — деревянный короб, в который болты укладывались друг на друга. Подающий механизм — простейший: пружина снизу выталкивает следующий болт в паз после выстрела. В теории.
На практике — первый болт вылетел нормально. Второй заклинило. Третий — перекосило в пазу, и он застрял намертво.
Артём разобрал магазин, осмотрел. Паз слишком узкий, болты неодинаковые — Хасан ковал наконечники на глаз, и разброс по ширине был миллиметра три-четыре. Для одиночного выстрела — неважно. Для магазина — смерть.
— Хасан, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Болты должны быть одинаковые. Вот этот — на полпальца шире того. Магазин клинит.
— Одинаковые? — Хасан фыркнул. — Это тебе не монеты чеканить. Каждый наконечник — ручная работа.
— Значит, нужен шаблон. Железная пластина с прорезью — наконечник должен проходить через неё. Если не проходит — переделывай. Если проходит слишком свободно — тоже.
Кузнец уставился на него.
— Шаблон, — повторил он. — Ты хочешь, чтобы я сделал вещь для проверки вещей.
— Да.
— Это… — Хасан пожевал губу. — Хм.
Он не сказал «умно». Но и не сказал «глупо». Взял обрезок железа и начал делать прорезь.
Стандартизация. Основа любого производства. Без неё — каждый болт уникален, каждый самострел капризничает, каждый ремонт — с нуля. С ней — детали взаимозаменяемы, производство масштабируемо, качество предсказуемо.
Хасан только что узнал принцип, до которого европейская промышленность дойдёт через двести лет. И он даже не понял, что произошло.
К ночи шаблон был готов. Три болта, откалиброванные по нему, легли в магазин ровно. Артём зарядил самострел, нажал спуск. Первый — в цель. Перезарядка — секунда. Второй — в цель. Третий — чуть левее, но в пределах допуска.
Три выстрела за четыре секунды. Без лучника. Без обучения. Поставь любого — дёргай рычаг.
Хасан стоял рядом и смотрел. Одним глазом.
— Шайтан-машина, — сказал он тихо.
Тулен вернулся на третий день.
Артём увидел лодку с берега — узнал по силуэту рыбака на вёслах, — и что-то отпустило в груди, что-то, что он не позволял себе чувствовать три дня.
Тулен выбрался на берег, мокрый, небритый, с тёмными кругами под глазами. Но живой. И — Артём заметил это вторым — с чем-то новым в лице. Не страх. Не усталость. Что-то похожее на тяжёлое, пережёванное знание.
— Садись, — сказал Артём. — Рассказывай.
Тулен сел на перевёрнутую лодку — ту же, на которой три дня назад сидел Артём, — и начал.
Русские стоят на западном фарватере. Три ладьи — большие, тяжёлые, по двадцать пять — тридцать человек на каждой. Стрельцы. Пищали, бердыши, доспех. Командир — сотник, имени Тулен не запомнил, но лицо описал: молодой, рыжебородый, жёсткий. Из тех, что спрашивают мало и бьют быстро.
Тулена приняли. Не сразу — сначала обыскали, забрали нож, два часа продержали на берегу под дождём. Потом — толмач, старый татарин, крещёный, по имени Касим. Касим прочитал письмо, перевёл сотнику. Сотник посмотрел на рыбу, на Тулена, на письмо.
— Спросил: «Кто такой Кара-Тимур?» — рассказывал Тулен. — Я сказал: мелкий нойон, в дельте сидит, рыбу ловит, никому не мешает. Хочет жить мирно. Спросил: «Сколько у него людей?» Я сказал: человек тридцать, бабы да старики. Спросил: «Почему прислал поклон?» Я сказал: потому что умный. Видит, что сила — за Москвой. Не хочет, чтобы его сожгли заодно с Ямгурчеем.
— Поверил?
— Не знаю. Рыбу взял. Посмеялся — сказал, копчёная хорошая. Потом позвал к себе, в ладью. Я думал — всё, конец. Но нет. Стал расспрашивать. Про протоки, про броды, про Ямгурчей — где стоит, сколько людей, какие стены. Я рассказал. То, что ты велел — правду, но не всю. Про восточную протоку — ни слова.
— А Саид?
Тулен замолчал. Потёр лицо ладонями.
— Видел его. На второй ладье. Сидел на корме, ел кашу. Не связанный. Не пленный. Свободный. Увидел меня — отвернулся. Не поздоровался.
Тишина. Крик чайки над протокой.
— Он с ними, — сказал Тулен. — Проводник. Они его наняли. Или он сам пришёл.
Сам. Конечно, сам. Саид — рыбак, не воин. Он видел, что приближается тридцатитысячная армия, и сделал то, что делает умный рыбак при шторме: выбрал сторону, которая не тонет.
— Что он мог им рассказать?
— Всё. Лагерь, протоку, караван. Но… — Тулен помедлил. — Я не думаю, что он рассказал про самострелы.
— Почему?
— Потому что он их не понял. Он видел палку, которая стреляет. Для него это — шайтанова игрушка, а не оружие. Он рыбак, Тимур. Он не думает как мы.
Может быть. А может — нет. Допущение, которое нельзя проверить.
— Что ещё?
Тулен вытащил из-за пазухи свёрток — мокрая тряпка, внутри что-то тяжёлое. Развернул. На ладони лежала свинцовая пуля — круглая, грубая, размером с вишню.
— Сотник дал. Сказал: «Передай своему нойону. Скажи — если будет верен Москве, получит защиту. Если нет — получит вот это. Из пищали.»
Артём взял пулю. Тяжёлая, тёплая от тела Тулена. Покатал на ладони.
Свинец. Пищальная пуля. Граммов пятнадцать, может, двадцать. На излёте — царапина. В упор — насквозь через кольчугу. У русских — стрельцы с пищалями. У меня — самострелы с деревянными болтами.
Разница.
Он убрал пулю в карман.
— Спасибо, Тулен. Ты сделал больше, чем я просил.
— Я сделал то, что нужно. — Тулен помолчал. — И ещё одно. Касим, толмач. Когда сотник ушёл — Касим подошёл ко мне. Тихо. Сказал: «Основное войско — через три недели. Тридцать тысяч. Князь Пронский. Скажи своему нойону — если хочет жить, пусть не путается под ногами. Они идут на Ямгурчея, больше никто им не интересен. Пока не интересен.»
— Пока, — повторил Артём.
— Пока.
Третий раз это слово звучало между ними. И с каждым разом оно весило больше.
Три недели. Двадцать один день до того, как по Волге пройдёт армия, которая раздавит Астраханское ханство.
Артём составил список. Не в голове — на куске кожи, углём, крупными буквами. Впервые писал сам, по-тюркски, коряво, путая буквы. Неважно. Главное — видеть задачи перед глазами.
1. Самострелы — собрать минимум пять. Установить по периметру лагеря. Замаскировать.2. Ловушки — растяжки на тропах с западного и южного направления.3. Лагерь — убрать всё, что выглядит военным. Кузню — в камыши, подальше. Самострелы — под навесами, прикрыть кошмами.4. Люди — инструктаж: при появлении русских — никакого сопротивления. Поклон, улыбка, рыба.5. Караван — следующий рейс Хаджи-Мурада отложить. Восточная протока должна выглядеть пустой.6. Фарид — предупредить. Никаких операций в городе до прохода русских.
Он показал список Тулену.
— Это — план на три недели. Цель одна: пережить поход. Быть маленькими, тихими, незаметными.
Тулен прочитал — точнее, Артём прочитал ему вслух.
— А если русские всё-таки придут сюда?
— Тогда — самострелы. Не чтобы победить — чтобы выиграть время и уйти в камыши. Дельта большая, ладьи в мелких протоках не пройдут. Растворимся.
— А лагерь? Кузня, припасы, железо?
Артём не ответил сразу. Потеря лагеря — потеря всего: полгода работы, железо, инструменты, начатки производства. Отступить в камыши — выжить, но откатиться на старт. Начать с нуля.
— Лагерь мы не потеряем, — сказал он. — Потому что русским незачем сюда приходить. Мы — мелочь. Саид мог рассказать про протоку, но для русских это — ничто. Они идут на Ямгурчея. Город, трон, ханство. Не рыбацкий лагерь в камышах.
— Ты так уверен?
— Нет. Но действую из лучшего сценария и готовлюсь к худшему.
Тулен хмыкнул.
— Первый раз слышу от тебя честное «нет».
— Привыкай.
Одиннадцать дней.
Артём не спал больше пяти часов в сутки. Пять самострелов — третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой — стояли по периметру лагеря, замаскированные камышовыми щитами. Два — с магазинами на три болта (работали через раз — подающая пружина капризничала). Три — одиночные, зато надёжные.
Ловушки. Восемь растяжек на западных тропах — верёвка, колышек, самострел. Тулен проверял каждую лично, дважды. На третьей проверке одна сработала ему в ногу — болт прошёл через сапог, чиркнул по коже, не вошёл. Повезло. Тулен матерился по-татарски пять минут, потом сказал:
— Работает.
Лагерь. Кузню перенесли в камыши — на маленький островок в ста шагах от основного, соединённый мелководным бродом. Со стороны — не видно, не слышно (если не ковать). Хасан ворчал: «Я кузнец, а не лягушка», — но перенёс наковальню и мехи без возражений.
Люди. Артём собрал всех — тридцать восемь воинов, двадцать с лишним женщин, дети, старики. Стоял перед ними в центре лагеря и говорил. Не речь — инструкцию.
— Скоро мимо пройдёт русское войско. Большое. Они идут на Ямгурчея, не на нас. Наша задача — не существовать. Никто не выходит на большую воду. Никто не приближается к западному фарватеру. Если русские придут сюда — кланяемся, улыбаемся, даём рыбу. Никакого оружия на виду. Сабли — в юрты. Луки — в камыши. Мы — мирные рыбаки. Все поняли?
Они смотрели на него. Артём читал лица: страх, недоверие, злость. Для воинов — даже для таких, мелких, из нищего улуса — прятать оружие и кланяться чужакам было унизительно. Один из бывших бекбулатовских — Юнус, не тот, одноглазый, а другой, молодой, скуластый — сплюнул и отвернулся.
Артём заметил, но не стал реагировать. Потом.
Четырнадцатый день. До прихода основного войска — неделя, если толмач Касим не соврал.
Фарид приехал из города на лёгкой лодке, один, ночью. Постучал условным стуком — три удара, пауза, два — в борт дозорной лодки. Его привели к Артёму.
Племянник купца выглядел нехорошо. Лицо серое, глаза красные, руки — Артём заметил — чуть подрагивали.
— Что? — спросил Артём.
— Ямгурчей знает.
— Что именно?
— Про восточную протоку. Про караван. Про тебя.
Артём медленно сел. Живот свело.
— Откуда?
— Не знаю. Может, Саид. Может, рыбаки. Может, кто-то из твоих. Но хан знает, что кто-то берёт десятину на его территории. Он в ярости. Послал двоих — узнать, кто и где. Они будут здесь через два дня.
— Двоих — разведка? Или двоих — с отрядом?
— Двоих с десятком воинов. Может, больше.
Ямгурчей. Сейчас. За неделю до русского похода.
Десяток воинов — не армия. Но если они найдут лагерь, увидят самострелы, доложат хану — Ямгурчей может прислать больше. Или, хуже, — пожаловаться русским: «В моей дельте сидит мятежный нойон с оружием.» И тогда русские придут не мимо, а к нему.
— Фарид, — сказал Артём. — Как Ямгурчей послал людей, если через неделю русские будут у его стен?
— Он не верит в русских. Думает — пугают, как в прошлые годы. Послы ездят, угрожают, потом уезжают. Он так думает. Его мурзы говорят другое, но он не слушает.
Идиот. Мёртвый идиот, который ещё не знает, что мёртв. И этот мёртвый идиот может утянуть меня за собой.
— Где они сейчас?
— Вышли из города сегодня утром. Верхом, по западному берегу. Будут искать вход в восточную протоку.
Два дня. Может, меньше — если знают дорогу.
Артём посмотрел на Тулена. Тот стоял у входа в юрту, слушал, и лицо у него было спокойное — то спокойствие, которое приходит, когда всё плохое уже случилось и осталось только действовать.
— Варианты, — сказал Артём. И замолчал, потому что вариантов было мало.
Драться — нельзя. Если убьёт людей Ямгурчея, хан пришлёт больше, и это за неделю до русских. Прятаться — можно, но если они найдут лагерь пустым, с кузней и заготовками, — вопросов будет больше, чем если бы нашли людей. Бежать — куда?
Или.
— Фарид, — сказал он. — Люди Ямгурчея ищут того, кто берёт десятину с караванов. Они не знают, что это я. Правильно?
— Правильно. Знают только, что кто-то на восточной протоке.
— Значит, они ищут разбойника. Бандита, который грабит ханские караваны. Они не ищут нойона.
Тулен поднял голову.
— И?
— И они найдут то, что ищут. Разбойника. Мёртвого разбойника.
Пауза.
— Крымцы, — сказал Тулен.
— Крымцы. Обгоревший островок. Мёртвые тела — нет, тел нет, мы их похоронили. Но если положить пару трупов…
— Чьих трупов? — спросил Фарид, и в его голосе впервые прозвучал страх.
— Пленный, — сказал Артём. — Крымец, которого мы взяли на островке. Он ещё жив?
Тулен кивнул медленно.
— Жив. Сидит связанный. Кормим.
Пленный крымец. Молодой, тот, что сдался на коленях в воде. Три недели сидит в яме, ест объедки, ждёт — чего? Выкупа, которого не будет? Свободы?
Ты знаешь, что нужно сделать. Не думай. Делай.
— Нет, — сказал Артём.
Слово вышло раньше, чем мысль оформилась. Тулен и Фарид смотрели на него.
— Нет, — повторил он. — Другой план. Крымца не трогаем. Используем иначе.
Что — «иначе»? Ты только что собирался убить пленного и подбросить тело, чтобы обмануть людей Ямгурчея. А теперь — «нет»? Почему?
Потому что отец говорил: «Мы строим, Тёма.» Потому что пленный — мальчишка, который стоял на коленях в воде и просил не убивать. Потому что есть линия, за которой инженер превращается в мясника. И ты ещё не готов её пересечь.
Или потому что ты слабый. И эта слабость тебя убьёт.
— Крымца — выпускаем, — сказал Артём. — Даём ему лодку и отправляем на юг. Пусть уходит.
— Зачем? — Тулен не понимал.
— Потому что людям Ямгурчея нужен ответ: кто грабил караваны? Ответ: крымские разбойники. Они сидели на восточной протоке, мы их выбили. Вот их островок — сгоревший. Вот следы. А мы — мирные рыбаки, которые просто живут рядом.
— А десятина?
— Какая десятина? Мы — нищий улус. Тридцать человек и комары. Десятину брали крымцы.
Фарид медленно выдохнул.
— Это может сработать. Если они не будут копать глубоко.
— Десять воинов, посланных пьяным ханом за неделю до конца света. Они не будут копать глубоко. Они хотят вернуться в город живыми.
Тулен молчал. Потом:
— А если будут?
— Тогда — самострелы. Но только тогда.
Люди Ямгурчея пришли через полтора дня — быстрее, чем Артём рассчитывал. Верхом, по западному берегу, десять всадников и один толстый мурза в дорогом халате, который ехал отдельно и смотрел на мир с выражением человека, обязанного делать неприятную работу.
Артём встретил их у входа в лагерь. Без оружия, в старом халате, с улыбкой. Рядом — Айша-ханум, в своём лучшем, но потёртом наряде. Позади — женщины, дети, старики. Кошмы с развешанной рыбой. Сети. Лодки.
Ни одного воина на виду. Тулен и нукеры — в камышах, в ста шагах, с самострелами на позициях. Если что-то пойдёт не так — первый залп положит троих-четверых, остальные не поймут, откуда стреляют.
Если что-то пойдёт не так. Если. Не думай об этом. Улыбайся.
Мурза спешился тяжело, кряхтя. Представился — Артём не запомнил имя, что-то длинное и важное. Спросил:
— Ты — Кара-Тимур?
— Да, господин.
— Нам сообщили, что на восточной протоке кто-то берёт дань с караванов. Что знаешь об этом?
— Знаю, господин. Крымские разбойники. Они сидели на островке — вон там, видите? — Артём показал на обгорелое пятно через протоку. — Грабили всех — рыбаков, торговцев, даже наших женщин. Мы терпели, сколько могли. Потом не выдержали. Месяц назад собрались — кто мог, старики, молодёжь — и выжгли их. Островок с тех пор пустой.
Мурза посмотрел на островок. Потом — на Артёма. Потом — на лагерь: юрты, рыба, женщины.
— И десятину с караванов — тоже крымцы брали?
— Не знаю, господин. Мы караванов не видим. Они идут по западной протоке, к хану. Мы здесь — рыбу ловим.
Мурза помолчал. Один из его воинов тихо сказал что-то — Артём не расслышал, но по тону это было: «Дыра, нищета, нечего тут делать.»
— Покажи лагерь, — сказал мурза.
Артём показал. Юрты — бедные, но чистые. Запасы — рыба, кумыс, немного зерна. Лодки — рыбацкие, лёгкие. Кони — есть, но мало (трофейных крымских он загнал на дальний островок утром, вместе с оружием). Кузня — нет кузни. Навес с камышовой крышей, под которым Хасан демонстративно чинил котёл. Обычный котёл с трещиной. Ничего интересного.
Мурза обошёл лагерь за двадцать минут. Заглянул в три юрты — Артём предложил сам, чтобы не выглядело, как будто прячет. Попробовал кумыс. Поморщился.
— Бедно живёте, — сказал он.
— Бедно, господин. Но честно. Хану верны.
Мурза кивнул. Посмотрел на протоку, на камыши, на серое небо. Скучное место. Нищий улус. Мелкий нойон. Комары.
— Ладно, — сказал он. — Если что узнаешь про караванщиков — пошли весть в город. Хан будет доволен.
— Обязательно, господин.
Они уехали через час. Артём стоял на берегу и смотрел, как колонна уходит по западному берегу — обратно, к городу, к Ямгурчею, к пьяному хану, которому осталось сидеть на троне меньше месяца.
Тулен вышел из камышей. Мокрый, грязный, с самострельным болтом в руке.
— Не понадобился, — сказал он, крутя болт в пальцах.
— Не понадобился.
— В следующий раз может понадобиться.
— Знаю.
Артём повернулся к лагерю. Женщины выносили обратно спрятанное: сабли, луки, котлы. Хасан уже тащил наковальню из камышей, ругаясь. Жизнь — скрытая, двойная, опасная — возвращалась в обычное русло.
Юнус — молодой, скуластый, тот, что сплёвывал на общем собрании, — стоял у юрты и смотрел на Артёма. Не зло. Задумчиво. Как человек, который пересчитывает ставки.
Артём подошёл к нему.
— Юнус. Ты считаешь, что прятаться — позор?
Юнус не отвёл глаз.
— Мой отец говорил: воин, который прячет саблю, — не воин.
— Твой отец погиб?
Пауза.
— Да. Под Казанью.
— Русские убили?
— Да.
Артём кивнул. Помолчал.
— Юнус. Через три недели русские будут здесь. Те самые, что убили твоего отца. Если мы выйдем с саблями — нас перебьют за час. Тридцать человек против тридцати тысяч. Твой отец погиб храбро. И что? Казань — русская. Его храбрость не спасла ни город, ни жену, ни тебя.
Юнус побелел. Кулаки сжались.
— Я не оскорбляю твоего отца, — сказал Артём тихо. — Я говорю: храбрость без ума — это смерть. А мне нужно, чтобы ты был жив. Потому что когда придёт время — а оно придёт — мне понадобятся люди, которые умеют ненавидеть. И ждать.
Юнус смотрел на него. Долго. Потом — медленно, нехотя — кивнул.
— Я подожду, — сказал он. — Но не долго.
— Недолго, — пообещал Артём.
И повернулся к протоке. Где-то на севере, за горизонтом, по Волге шли ладьи. Тридцать тысяч.
Скоро.