Глава 55
Бибигуль объявила осмотр в пятницу, после утренней молитвы, когда народ ещё не разошёлся по делам и стоял у котла Зулейхи с мисками — сонный, неторопливый, с тем особым выражением людей, которых ещё не достала работа.
Она вышла на середину и сказала громко, без предисловий:
— Все приходят ко мне. Сегодня. По одному.
Никто не ответил сразу. Люди переглянулись — осторожно, боковыми взглядами, как переглядываются когда не понимают, серьёзно это или нет.
— Зачем? — спросил Карим, молодой ногаец из общины Нурмат-аги. Он спросил без грубости, просто спросил — первым, потому что был первым, кто не постеснялся.
— Посмотрю на зубы, на глаза, на кожу, — сказала Бибигуль. — Послушаю дыхание. Пощупаю живот.
— Я здоров.
— Это я тебе скажу.
Карим замолчал. Бибигуль оглядела остальных — медленно, с той спокойной властностью, которая бывает у людей, не нуждающихся в звании чтобы её чувствовали.
— Завтра буду знать, кто пришёл, кто нет, — добавила она. — Тулен тоже будет знать.
Это было не угрозой. Это было объяснением устройства мира.
Гришка пришёл первым.
Он пришёл намеренно первым — Артём видел это по тому, как бывший стрелец шёл через лагерь: не торопясь, с руками в карманах, с тем показным безразличием, которое на самом деле очень озабочено тем, как выглядит. Гришка любил быть первым там, где другие мялись. Это было у него не из храбрости, а из характера — он просто не умел ждать пока кто-то другой решит за него, стоит ли.
Бибигуль усадила его на чурбан у входа в свою юрту, встала напротив, взяла его лицо двумя руками и повернула к свету.
— Рот открой.
— Тьфу ты, — сказал Гришка, но открыл.
Бибигуль заглянула, поцокала языком, отпустила.
— Три зуба гнилых. Правый верхний скоро заболит.
— Не болит пока.
— Пока, — согласилась она. — Потом заплачешь. — Она взяла его руку, согнула пальцы, разогнула, посмотрела на ногти. — Руки когда мыл последний раз?
— Сегодня утром.
— Чем?
Гришка пожал плечами.
— Водой.
— Водой, — повторила Бибигуль таким тоном, каким повторяют слова, которые объясняют сразу многое. Она отпустила его руку, пошла в юрту, вернулась с куском чего-то серого и положила ему в ладонь. — Вот. Намочи, потри, смой.
Гришка повертел кусок в руках, понюхал.
— Это что?
— Мыло.
— Чего?
— Мыло, — терпеливо повторила она. — Жир и зола. Убивает то, что живёт на руках и потом живёт в животе.
Гришка смотрел на серый кусок с выражением человека, которому показали что-то одновременно простое и странное.
— И что, помогает?
— Кто моет руки мылом — болеет в два раза реже. Я считала.
— Считала? — Гришка поднял взгляд. — Ты считала?
— Три года считаю. — Бибигуль забрала у него мыло, показала как держать. — Иди к воде, попробуй. Потом расскажешь другим. Ты же всегда первый.
Гришка взял мыло, покрутил ещё раз и убрал за пояс — с видом человека, который ещё не решил что об этом думать, но уже точно не выбросит.
К полудню у юрты Бибигуль выстроилась очередь.
Не длинная — человек восемь, девять. Но очередь. Артём прошёл мимо и увидел: рыбак Ильдус, двое мастеров из кузни, молодая женщина с ребёнком на руках, Карим — тот самый ногаец, который спросил «зачем» — стоит третьим, делает вид что пришёл случайно.
Артём остановился рядом с Ильдусом.
— Добровольно?
— А чего, — сказал Ильдус. — Гришка пришёл же. Если Гришка не побоялся, я что, хуже?
Это была не логика. Это была психология маленького лагеря, где поступки одного человека немедленно становятся точкой отсчёта для всех остальных. Артём это знал и ценил — и именно поэтому хотел, чтобы первым пошёл Гришка, а не он сам. Бек, который идёт первым, — это приказ. Гришка, который идёт первым, — это пример.
После полудня очередь стала длиннее.
Бибигуль работала методично, без спешки, без лишних слов. Каждый человек получал три минуты — она смотрела, щупала, спрашивала о боли, о сне, о еде. Записывала на бересте — своими знаками, которые никто кроме неё не читал, но которые она потом могла воспроизвести через месяц слово в слово.
К вечеру к Артёму пришла сама.
Вошла без приглашения — она никогда не спрашивала разрешения входить, это было частью её негласного договора с лагерем: знахарка приходит когда нужно, а не когда удобно. Артём сидел с берестой и цифрами, поднял взгляд.
— Садись.
Бибигуль села, достала свою бересту, развернула.
— Говорю что нашла. — Она не спрашивала, готов ли он слушать. Просто начала: — Трое с гнилыми зубами. Двое серьёзно, один пока терпит. У Рашида из рыбаков — лёгкие свистят, спросила: кашляет ночью? Говорит — да, но тихо. Это плохо. Холодный воздух, сырость. Ему надо теплее спать и меньше на воде в туман. У молодой Санем — живот твёрдый в одном месте, это может быть ничего, а может быть что-то. Буду смотреть каждую неделю. Ещё двое — глисты, это лечится, я знаю чем. Один слепнет на левый глаз, он сам не заметил ещё.
Артём слушал и думал о том, что в другом веке всё это называлось бы профилактическим осмотром и стоило бы денег.
— Сколько всего осмотрела?
— Сорок семь. Остальные придут завтра — я сказала Тулену, он передаст.
— Хорошо. Что тебе нужно?
Бибигуль сложила бересту.
— Мыло, — сказала она. — Много. На весь лагерь. Каждому — свой кусок. Руки мыть перед едой и после работы с землёй или рыбой. Это не просьба.
— Сколько нужно кусков?
— Триста двадцать человек. Кусок на три недели при правильном использовании. Считай сам.
Артём посчитал в уме. Потом посчитал ещё раз, потому что цифра была интересной с другой стороны — не как расход, а как производство.
— Ты можешь сварить столько?
— Одна — нет. С помощью — да. Мне нужны две женщины и место, где можно держать огонь постоянно.
— Зулейха даст место у котла после ужина.
— Хорошо.
Бибигуль встала, но не ушла — стояла у выхода и смотрела на него с тем выражением, которое он уже научился читать: что-то ещё есть, она просто решает, говорить или нет.
— Говори, — сказал Артём.
— Мыло можно продавать, — произнесла она наконец. — Не всё. Часть. В Астрахани такого нет. Я видела — там моются золой и речным песком. Это хуже и больнее. Если Фарид привезёт кусок туда и покажет торговцам — они купят.
Артём смотрел на старуху. Старуха, которая три года считала кто болеет и кто нет. Которая пришла с условием про мыло и уже знала что с ним делать дальше.
— Ты давно об этом думаешь? — спросил он.
— С тех пор как ты велел варить первую партию, — сказала Бибигуль без паузы. — Я сразу подумала: это не только для лагеря. Но сначала — для лагеря. Потом — продавать.
Она ушла.
Артём сидел и смотрел на дверной полог, который ещё чуть покачивался после неё. Думал о том, что Бибигуль не спрашивала его разрешения думать о торговле. Она просто думала — потому что это было логично, и потому что она была тем человеком, который видит вещи до конца.
Дельта думала сама.
Вечером Гришка сидел у общего костра и рассматривал мыло. Рядом пристроился Мансур — молча, с интересом. Гришка заметил, покосился.
— Чего смотришь?
— Интересно что это, — сказал Мансур на ломаном татарском, который за последние месяцы стал значительно менее ломаным. — Бибигуль дала?
— Дала.
— Мне тоже дала. — Мансур достал свой кусок. — Я попробовал у воды. Пенится.
— Пенится, — подтвердил Гришка. — У нас дома мать делала похожее. Из сала и золы. Называлось — щёлок. Но то хуже было, ел кожу.
— Это не ест?
— Это мягче. — Гришка понюхал свой кусок ещё раз. — Пахнет рыбой немного.
— Из рыбьего жира, — сказал Мансур. — Я видел как Бибигуль варила. Она мне объяснила.
— Тебе объяснила?
— Я спросил. Она любит когда спрашивают.
Гришка посмотрел на него с уважением — не потому что тот узнал про мыло, а потому что додумался спросить.
— А зола откуда?
— Из любого костра. Золу собирают, заливают водой, ждут. Вода становится щелочной. Потом жир и эта вода вместе — долго варить. — Мансур говорил методично, как человек, который запомнил последовательность и доволен этим. — Потом застывает и режут.
— Это ты всё запомнил?
— Я хочу научиться делать сам. Бибигуль сказала — приходи завтра утром.
Гришка помолчал. Покрутил мыло в руках.
— Слушай, — сказал он. — А если добавить что-нибудь пахучее? Мяту там, или чабрец? Чтобы не рыбой пахло, а нормально?
Мансур посмотрел на него.
— Это хорошая идея.
— Конечно хорошая. — Гришка убрал кусок за пояс. — У меня всегда хорошие идеи. Я просто не всегда говорю.
Мансур улыбнулся — коротко, одним краем рта. Это был у него знак настоящей улыбки, большой он улыбался редко и только когда не замечал.
— Скажи Бибигуль завтра.
— Скажу.
Они сидели у костра — русский и ногаец, с кусками серого мыла в карманах, — и огонь между ними был один на двоих, и это было так обычно, что никто вокруг уже не смотрел и не думал об этом.
Дельта привыкла.
Ночью Артём сделал запись на бересте:
Мыло — производство расширить. Бибигуль + две женщины. Запах: чабрец, мята — попробовать. Фарид — взять образец в следующую поездку. Цена: смотреть по рынку. Расход внутри лагеря — постоянный. Продажа — отдельно, сверху.
Потом подумал и дописал одно слово:
Масштабировать.
В шестнадцатом веке такого слова не было. Но вещь была — всегда была, просто называлась иначе. Называлась: делать больше того, что работает.
Дельта умела это делать. Артём только записывал.