Глава 6
Они пришли на рассвете — не через три недели, а через семнадцать дней.
Артём проснулся от крика дозорного — не тревожного, а растерянного, как кричат, когда видят то, к чему не готовы, хотя знали, что будет. Он выскочил из юрты босиком, в одних штанах, и первое, что увидел — Тулена на берегу, неподвижного, смотрящего на запад.
Потом увидел то, на что смотрел Тулен.
Волга.
Ладьи шли по главному руслу — не три разведывательные, а десятки. Артём считал: десять, двадцать, тридцать… сбился на сороковой, потому что за излучиной реки показывались новые, и новые, и новые. Паруса — белые, серые, латаные. Вёсла — мерные, как биение сердца. На палубах — люди, железо, солнечные блики на шлемах. Стрельцы. Тысячи стрельцов.
Артём стоял на берегу в километре от главного русла — восточная протока отделяла его от большой воды камышовой грядой и двумя островками. Его не видели. Он видел их.
Тридцать тысяч человек на воде. Я знал цифру. Но цифра — это цифра. А вот это — это масса. Это вес. Это река, которая несёт армию, способную раздавить всё живое на сотню вёрст вокруг.
В Кубинке он видел учения — колонны техники на полигоне, вертолёты над полем, «Искандеры» на транспортёрах. Масштаб впечатлял, но абстрактно: ты стоишь за ограждением, пьёшь кофе, комментируешь. Здесь — ограждения нет. Здесь — камыши и молитва, чтобы не заметили.
Тулен повернулся. Лицо — серое.
— Много.
— Да.
— Очень много.
— Да, Тулен. Очень.
Они стояли рядом, и Артём чувствовал, как от десятника исходит то, что нельзя назвать страхом — скорее, физическое ощущение масштаба, как когда стоишь у края обрыва и тело понимает глубину раньше, чем голова.
— Ямгурчей, — сказал Тулен.
— Побежит, — закончил Артём.
— Когда?
— Сегодня. Может, уже бежит.
Ямгурчей бежал до того, как русские ладьи дошли до Астрахани.
Это Артём узнал вечером — от рыбака с нижней протоки, который примчался на долблёнке, мокрый и ошалевший. Рыбак видел сам: хан с гаремом, охраной и десятком мурз выскочил из города через южные ворота, на конях, бросив всё — казну, оружие, припасы. Побежал на юг, к Каспию, к крымцам, куда угодно — лишь бы подальше.
Город сдался без единого выстрела. Ворота открыли сами жители — те, кому некуда было бежать.
Артём сидел у потухшего костра и слушал рыбака, и каждое слово ложилось точно на карту из памяти: Ямгурчей бежал, Астрахань пала, русские вошли. Сейчас воевода Пронский поставит на трон Дервиш-Али — ручного хана, который будет платить дань и слушаться Москвы. Всё как в учебнике. Всё как он помнил.
А ты — сидишь в камышах и смотришь, как история идёт своим ходом. Как будто ты — зритель. Как будто ничего не изменил.
А ты и не изменил. Пока.
— Что будет с нами? — спросил Бату, сидевший рядом.
— Ничего. Мы — рыбаки. Помнишь?
— А если русские придут?
— Рыба, поклон, улыбка. Как договорились.
Бату кивнул, но Артём видел: не верит. Не в план — в то, что русские пройдут мимо. Слишком большая сила. Слишком близко. Волга гудела от ладей — звук вёсел, голоса, плеск доносились даже сюда, через камыши, как далёкий гром.
Русские не пришли.
Ни в первый день, ни во второй, ни на пятый. Они стояли в Астрахани — устанавливали порядок, размещали гарнизон, ставили на трон Дервиш-Али. Артём ждал. Каждое утро — подъём до рассвета, проверка дозорных, осмотр самострелов, проверка маскировки. Каждый вечер — Тулен с докладом: что видели рыбаки, что слышали, кто проходил по фарватеру.
На шестой день Фарид приплыл из города.
Он выглядел иначе — не испуганным, как в прошлый раз, а возбуждённым, с блеском в глазах, который Артём уже научился читать: деньги. Где-то рядом пахло деньгами.
— Рассказывай.
Фарид сел, принял пиалу с водой — кумыс не пил, привык к персидскому чаю — и начал.
— Дервиш-Али на троне. Русский гарнизон — пятьсот стрельцов, стоят в крепости. Воевода Пронский готовится уходить — заберёт основное войско обратно вверх по Волге. Оставит гарнизон и воеводу поменьше. Дервиш-Али обещал дань, вассалитет, всё что просили. Мурзы, которые не сбежали с Ямгурчеем, — целуют руки новому хану.
— Протоки?
— Вот. — Фарид наклонился ближе. — Русские поставили заставу на западном фарватере. Четыре ладьи, постоянный дозор. Каждый корабль, каждая лодка, которая идёт вверх или вниз по Волге, — проверяется. Берут пошлину. Две деньги с тюка.
— Две деньги — это сколько?
— Для большого каравана — четверть прибыли. Почти столько, сколько брал Ямгурчей.
Артём почувствовал, как в животе шевельнулось что-то — не страх, не тревога. Расчёт. Холодный, инженерный, красивый.
— Значит, для Хаджи-Мурада ничего не изменилось, — сказал он медленно. — Западная протока — дорого. Раньше — Ямгурчей. Теперь — русские. Разницы нет.
— Разница есть, — сказал Фарид. — Русские — жёстче. Ямгурчей брал дань и отпускал. Русские — проверяют груз. Если найдут оружие, порох, военное железо — конфискация, арест, допрос.
Артём замер.
— Оружие?
— Любое. Сабли, наконечники, доспех. Железо в слитках — тоже подозрительно. Порох — запрещён.
Вот. Вот оно. Русские не просто берут пошлину — они контролируют военный транзит. Никакого оружия и железа вверх по Волге без их ведома. Это не торговля — это стратегическая блокада.
И моя восточная протока — единственный обход.
— Фарид, — сказал он. — Передай дяде. Восточная протока теперь стоит втрое. Нет — впятеро. Это единственный путь провезти железо и порох мимо русских. Каждый купец с Каспия, который везёт хоть один слиток, — наш клиент.
Фарид смотрел на него, и блеск в глазах стал ярче.
— Дядя уже понял. Он прислал меня сказать: «Я вложился в правильного коня.» И ещё — он будет через месяц. С большим караваном. Трое купцов с ним. Все хотят через восток.
Трое. Три каравана. Десятина с каждого. Плюс наценка за «военный» груз — железо, порох, оружие. Это — деньги. Настоящие деньги.
— И ещё одно, — сказал Фарид, понижая голос. — Дядя нашёл Авага. Армянин согласился. Будет с караваном.
Артём почувствовал, как что-то сдвинулось в груди — не радость, слишком рано для радости, но ощущение, что механизм, который он строил три недели из грязи и камыша, наконец провернулся.
— Хорошие новости, — сказал он.
— Хорошие, — согласился Фарид. Помолчал. Потом, тише: — Есть и плохие.
— Давай.
— Саид.
Артём напрягся.
— Что с ним?
— Он остался с русскими. Проводник при гарнизоне. Водит патрульные лодки по протокам. Знает дельту лучше любого русского.
— И?
— Вчера он водил патруль по средней протоке. Рыбаки видели. Средняя — мелкая, туда ладьи не пройдут. Но лёгкие лодки — пройдут. А от средней до восточной — час пути пешком через камыши.
Саид знает, где мы. Саид водит русские патрули. Пока — по средней протоке. Но однажды…
— Однажды он приведёт их сюда, — сказал Артём вслух.
— Да, — сказал Фарид. — Не сегодня. Может, не завтра. Но он знает протоку, знает лагерь, знает, где ты ставишь дозорных. Вопрос времени.
Тулен, молча стоявший у входа, шагнул внутрь.
— Я же говорил — надо было его убить. Тогда, когда ещё можно было.
Артём не ответил. Тулен был прав — и неправ. Тогда — Саид ещё не предал. Убить человека за то, что он может предать, — это та логика, от которой Артём пытался удержаться. Удержался. И теперь Саид водит русские патрули к его порогу.
Цена принципов. Они всегда дороже, чем кажутся.
— Что предлагаешь? — спросил он Тулена.
— Перенести лагерь. Южнее, на дальние острова. Саид их не знает — он ловил рыбу на северных протоках.
— Лагерь — это кузня. Кузня — это Хасан, наковальня, мехи, запас железа. Перенести — неделя работы, и то если повезёт.
— Тогда — Саида, — сказал Тулен.
— Он при русских. Под защитой.
— Ночью все спят.
Артём посмотрел на него.
— Нет.
— Тимур…
— Нет. Убьёшь Саида — русские начнут расследование. «Кто убил нашего проводника?» Начнут искать. Ты этого хочешь?
Тулен замолчал. Скулы напряглись, но он признал логику — не согласился, а признал. Разница, которую Артём уже научился видеть.
— Тогда что?
Артём думал. Тишина в юрте, слышно, как за стенками шлёпает вода о борт привязанной лодки.
— Двойной лагерь, — сказал он. — Основной — здесь. Видимый. Юрты, женщины, рыба. Мирный, бедный, скучный. Как для Ямгурчеевых людей — но постоянно. Если Саид приведёт русских — они увидят рыбаков.
— А настоящий?
— В камышах. Южнее, на островке, который я присмотрел для кузни. Туда переносим всё: мастерскую, железо, самострелы, запасы. Все, кто работает, — живут там. Сюда — только для вида.
Фарид кивнул:
— Две лица.
— Два лица. Одно — для мира. Второе — для нас.
Следующие дни Артём работал так, как не работал никогда — ни в этой жизни, ни в прошлой. В Кубинке самые тяжёлые авралы — сорок восемь часов без сна перед показом генералам — были курортом по сравнению с тем, что он делал сейчас.
Перенос кузни. Хасан нёс наковальню на горбу через мелководье — полторы версты по колено в воде, по илистому дну, в котором ноги вязли до щиколотки. Старик не жаловался. Один раз оступился, упал, наковальня вмяла его в грязь. Артём и Арслан вытащили обоих — кузнеца и камень. Хасан встал, сплюнул ил, взвалил наковальню и пошёл дальше.
Строительство второго лагеря. Островок — маленький, плоский, заросший камышом. Ни одного дерева. Артём разбил его на зоны: кузня в центре, дальше от воды (чтобы звук молота глушился камышом), жильё — три шалаша из камыша и кожи, склад — яма, обложенная камнем, для железа и готовых изделий. Всё — невидимое с воды. Подход — только один, по мелководью, через камышовый лабиринт, который знали трое: Артём, Тулен и Арслан.
Тулен предложил:
— Поставить самострел на тропе. Кто не знает дорогу — получит болт.
— Поставь. Два. На входе и на повороте.
Маскировка основного лагеря. Убрать всё военное. Трофейное оружие — на островок. Коней — лишних, крымских — продать через Фарида (серебро нужнее, чем лишние лошади, которые привлекают внимание). Оставить десяток — для вида, как у обычного бедного улуса.
На одиннадцатый день после падения Астрахани русский патруль пришёл в лагерь.
Не по восточной протоке — по берегу, верхом. Пятеро. Стрельцы — в кафтанах, при пищалях, с бердышами. Десятник — молодой, рябой, с настороженным взглядом человека, который впервые в чужой земле и не доверяет ничему.
Артём встретил их. Поклон, улыбка, рыба.
— Мирные люди, — сказал он через Бату, который кое-как объяснялся по-русски (память тела: торговал когда-то на астраханском базаре). — Рыбаки. Хану Дервиш-Али верны.
Десятник оглядел лагерь. Юрты, женщины, сети. Дети, которые таращились на стрельцов из-за юрт. Старый мулла Юсуф, который демонстративно молился, стоя на коленях. Скука. Нищета. Комары.
— Оружие есть? — спросил десятник.
— Сабли, для защиты. Три штуки. Показать?
— Покажи.
Артём показал. Три сабли — самые плохие из имевшихся, с зазубринами и ржавчиной. Десятник посмотрел, хмыкнул. Забрать не стал.
Потом — вопросы. Сколько людей? Тридцать. Чем живёте? Рыба, скот. Крымцев видели? Нет, давно нет. Ямгурчея видели? Нет, мы в дельте, к городу не ходим. Данные платите? Заплатим, кому скажете.
Десятник записал что-то на бересте — коряво, медленно. Артём смотрел на его руки: большие, красные, с мозолями от бердыша.
Это враг. Или станет врагом. Сейчас — просто парень, который делает свою работу. Как техники на полигоне. Как солдаты, которых я видел в Сирии. Люди, выполняющие приказ. Ничего личного.
— Ещё что скажешь? — спросил десятник.
— Протоки знаем хорошо. Если нужны проводники — поможем. За малую плату.
Десятник посмотрел на него. На секунду — только на секунду — в его глазах мелькнуло что-то: не подозрение, а удивление. Татарский нойон, который предлагает услуги русским? Странно. Но — полезно.
— Может, и позовём, — сказал десятник. — Сиди тихо, рыбак.
Они уехали. Артём стоял и смотрел, как пятеро всадников уходят по берегу — силуэты на фоне низкого неба, пищали висели у них за спинами, — и считал удары сердца. Сто двенадцать ударов от момента, когда они появились, до момента, когда скрылись за камышовой грядой.
Прошли мимо. Как и планировал. Двойной лагерь работает. Саид не привёл их — они пришли сами, по берегу, стандартный обход. Ничего не нашли. Ничего не заподозрили.
Но десятник запомнил. Имя, место, количество людей. Где-то в крепости, на столе русского воеводы, появится ещё одна берестяная грамота: «Кара-Тимур, мелкий нойон, восточная дельта, тридцать человек, рыбаки, лояльный.» Мелочь. Строчка в списке.
Пока — строчка. Пока.
Вечером Артём сидел на тайном островке, в кузне, и смотрел, как Хасан загибает восьмую пружину. Шесть рабочих из восьми. Процент брака падал — старик набил руку.
Рядом лежали заготовки для третьего пружинного самострела. Рама из лодочного дерева, механизм, болты — калиброванные по шаблону, один к одному.
Тулен сидел напротив, чистил саблю.
— Фарид передал: Хаджи-Мурад будет через три недели.
— Аваг с ним?
— С ним. И железо. Пять пудов, не три с половиной.
Пять пудов. Восемьдесят килограммов хорошего персидского железа. Плюс кузнец, который умеет делать механизмы.
Артём посмотрел на свои руки. Грязные, в ожогах от искр, с мозолями, которых не было три недели назад. Руки Тимура, но работа Артёма. Гибрид, как всё в его жизни теперь.
— Тулен, — сказал он. — Когда Аваг приедет, мне нужно будет показать ему чертежи. Настоящие. Не самострелы — дальше. То, ради чего всё это.
— И что это?
Артём взял прутик и нарисовал на земле. Тулен смотрел.
— Это что?
— Мина. Пороховой заряд под землёй. Наступаешь — взрыв. Железные осколки во все стороны, на двадцать шагов.
Тулен молча смотрел на рисунок. Потом — на Артёма.
— Двадцать шагов?
— Если сделать правильно.
— И сколько таких можно…
— Столько, сколько будет пороха и железа. Десять. Пятьдесят. Сто. Закопать по тропам, по бродам, по дорогам. Невидимые. Ждут, пока кто-то наступит.
Тулен не ответил сразу. Он сидел, держа саблю на коленях, и смотрел на чертёж в грязи — простой рисунок, палка и круг, — и Артём видел, как в глазах десятника что-то перестраивается. Не страх, не восхищение. Понимание. Тулен впервые по-настоящему понял, что строит его нойон.
— Это… — начал он. — Против кого?
— Против любого, кто придёт.
— Русские?
— Если придётся.
Тулен долго молчал. Ночной ветер шуршал камышом. Хасан бил молотом — мерно, ритмично, как метроном.
— Мой отец служил нойону Тимуру — твоему отцу, — сказал Тулен, и голос его был тише обычного. — Тот был хороший человек. Справедливый. Он бы не стал… — Он не закончил.
— Мой отец тоже был хороший человек, — сказал Артём. — Он строил щиты. Всю жизнь — только щиты.
Пауза.
— А ты?
Артём стёр рисунок мины подошвой сапога.
— А я строю то, что нужно.
Тулен кивнул. Встал. Убрал саблю.
— Три недели до каравана. Я удвою дозоры на восточной протоке. И, Тимур…
— Да?
— Саид. Рано или поздно он приведёт их на восточную. Не на главный лагерь — на этот. Он знает дельту. Он найдёт.
— Знаю.
— И тогда?
Артём посмотрел на протоку. Вода была чёрной, небо — чёрным, камыши — чёрными. Всё одного цвета, всё — темнота.
— Тогда, — сказал он, — пусть найдёт.
Тулен ждал продолжения.
— Пусть найдёт, — повторил Артём. — И пусть наступит.