Глава 61
Его положили в юрту Айши-ханум.
В его собственной было слишком много всего, слишком много бересты и углей и схем, и Бибигуль сказала что больной человек должен лежать там где тихо, а тихо было только у матери. Айша-ханум вышла молча, пока его несли, — встала у входа, смотрела как кладут на её кошму, и лицо у неё было закрытое, то лицо которое Артём научился читать за эти годы: она боялась, но боялась тихо, без слов, потому что слова для страха ей казались расточительством.
Бибигуль осмотрела рану при дневном свете.
Артём смотрел в войлочный потолок и считал дыры — три большие, семь маленьких, одна почти незаметная у правого края. Считал потому что если считать то не думаешь о том что делает Бибигуль. Она делала что-то горячим — не огнём, паром или тканью пропитанной кипятком — и это было хуже огня, это было медленно и методично и не давало закричать потому что рядом сидела Аделя и держала его руку и он не мог закричать при Аделе. Не потому что гордость. Просто не мог.
— Не двигайся, — сказала Бибигуль.
— Я не двигаюсь.
— Ты напрягаешь всё тело. Это тоже движение. Расслабься.
— Попробуй расслабиться когда тебя...
— Я пробовала вещи похуже, — перебила она без интонации. — Дыши.
Он дышал. Считал дыры в потолке. Аделя держала его руку — крепко, именно так как держат якорь, как держат то, что должно оставаться на месте.
Бибигуль работала долго. Потом сказала — не ему, Аделе, вполголоса, по-татарски:
— Мышца задета. Глубоко. Чисто пока, но это пока. Следи за жаром. Каждый час — рука ко лбу. Если горячее чем было — зови сразу.
— Я слышу, — сказал Артём.
— Знаю что слышишь, — сказала Бибигуль. — Это не тебе.
Она ушла. Снаружи был лагерь — голоса, шаги, кто-то тащил что-то тяжёлое, кто-то кричал по поводу сожжённого навеса. Жизнь шла. Артём лежал и слушал как она идёт без него — и это было странным ощущением, как будто смотришь в окно на улицу с которой тебя только что убрали.
— Мне надо встать, — сказал он.
— Нет, — сказала Аделя.
— Аделя. Пленный у стены. Тулен не знает как...
— Тулен знает. — Она не спорила, не объясняла. Просто говорила как есть. — Я сказала ему: ты лежишь. Он сказал: понял. Всё.
— Ты сказала Тулену что я лежу?!
— Да.
— И он согласился что будет делать без меня?
— Он согласился потому что видел твой бок. — Аделя посмотрела на него прямо. — Он умный человек этот Тулен. Он понимает разницу между «бек устал» и «бек истекает кровью».
Артём закрыл глаза.
Снаружи Зулейха кричала на кого-то — по-хозяйски, методично, тем голосом которым она командовала у котла. Потом смолкла. Потом запахло вкусным дымом — готовкой. Она варила. Даже сегодня, даже сейчас — котёл работал, люди будут есть.
Это было правильно. Это значило что система держит.
Артём не знал почему это его не успокаивало.
К полудню принесли еду.
Аделя поставила миску рядом — шурпа, густая и горячая, с бараниной и лотосовым корнем. Запах был сильный и приятный, тот запах который в другое время означал голод и предвкушение. Сейчас желудок отозвался на него странно — не голодом, а чем-то похожим на тошноту, чем-то на границе.
— Ешь, — сказала Аделя.
— Не хочу.
— Не спрашиваю хочешь ли. — Она взяла ложку, зачерпнула. — Открой рот.
— Аделя, я не ребёнок.
— Я знаю что ты не ребёнок. — В голосе не было раздражения — только усталость и та твёрдость которая бывает у людей принявших решение. — Ты взрослый человек с дыркой в боку. Взрослые люди с дырками в боку едят. Это помогает.
— Откуда ты знаешь?
— Бибигуль сказала. Мясной бульон — кровь восстанавливается быстрее.
Он ел. Медленно, без вкуса — еда была едой, тело принимало её без участия головы. Аделя кормила его первые несколько ложек — пока он не взял ложку сам, она отдала без комментариев. Просто следила чтобы ел.
Гришка заглянул в юрту — лицо обеспокоенное, но изображал что нет.
— Бек. Ты как?
— Нормально, скоро выйду делать дела.
— Угу. — Гришка посмотрел на Аделю, потом на Артёма, потом снова на Аделю — как смотрят когда хотят понять настоящее положение дел у человека который говорит что всё нормально. — Пленный говорит. Немного. Тулен просил передать.
— Что говорит?
— Говорит что их нанял кто-то с севера. Денег дали вперёд — серебром. Больше пока не говорит, Тулен работает.
— Хорошо. — Артём помолчал. — Гришка.
— Да?
— Правый угол ворот — кто знал что там слабое место?
Гришка подумал.
— Ибрагим. Я. Ты. Аваг видел когда проходил. Юнус может — он всегда везде ходит. — Пауза. — И тот рыбак, ну, который приходил с общины Нурмат-аги на прошлой неделе, он там стоял и смотрел.
— Который рыбак?
— Не знаю имени. Молодой. Нурмат-ага его прислал за солью.
Артём смотрел в потолок.
— Скажи Тулену.
— Скажу. — Гришка ещё помялся у входа. — Выздоравливай, бек. Серьёзно, я пошёл.
Ушёл. Аделя убрала миску — он почти не ел, половина осталась. Она не сказала ничего. Просто убрала.
После полудня пришла Айша-ханум.
Вошла тихо — так тихо как ходят в своём доме люди привыкшие не будить. Остановилась у входа, посмотрела на сына. Артём смотрел в потолок и делал вид что не видит её — не из грубости, просто не знал что говорить. С матерью он вообще редко знал что говорить. Тимур-в-памяти что-то знал, но это было давнее, детское, до всего.
Она подошла. Опустилась рядом на колени — медленно, с той осторожностью которая бывает у людей когда суставы уже не те. Положила руку ему на лоб. Не проверяла температуру — просто положила. Подержала.
— Горячий немного, — сказала она.
— Знаю.
— Бибигуль говорит — следить.
— Знаю.
Молчание. Снаружи кто-то рубил дрова — равномерно, деловито. Жизнь шла.
— Ты кричал во сне, — сказала Айша-ханум.
— Я не спал.
— Ты спал. Час, может больше. Кричал по-русски. — Пауза. — Я не понимаю по-русски. Но звучало... — она не договорила. Просто убрала руку со лба.
Артём не помнил что ему снилось. Не помнил что кричал. Это было плохим знаком — когда не помнишь свой сон, но кричишь.
— Ничего, — сказал он. — Бывает.
— Бывает, — согласилась мать. Встала — снова медленно. — Аделя вернётся скоро. Я принесу воды.
Принесла. Поставила у изголовья. Ушла.
Артём смотрел на глиняный горшок с водой. Горшок был старый, с трещиной которую заделали глиной — он помнил этот горшок с самого первого дня, с того утра когда очнулся в чужом теле и пил воду из него и думал что это контузия. Тёплая вода, запах глины. Первое что он почувствовал в этом веке.
Он подумал: может это всё ещё тот первый день. Может он всё ещё лежит в юрте после отравления и галлюцинирует. Пять лет — это слишком долго для галлюцинации, но мозг в делириуме не думает о длительности. Мозг просто строит мир. Достаточно правдоподобный чтобы верить.
Мысль была странная и неприятная. Он отогнал её.
Мысль вернулась.
К вечеру пришёл Фарид.
Он только приехал из Астрахани — ушёл ещё до нападения, вернулся к обеду, увидел сожжённый навес и вид Тулена с таким лицом каким лица у Тулена не бывает, и понял что случилось. Вошёл в юрту с тем выражением с которым входят люди когда готовятся увидеть плохое и надеются что плохое — не совсем плохое.
Увидел Артёма. Выдохнул.
— Живой?
— Конечно, — подтвердил Артём.
— Хорошо. — Фарид сел — прямо на пол, по-купечески, скрестив ноги. — Я привёз деньги. Назим заплатил за следующую партию вперёд — он слышал что у нас нападение, хотел показать что не отказывается от договора.
— Назим — хороший человек.
— Назим — умный человек. Хороший — это отдельная история. — Фарид помолчал. — Тулен сказал что пленный говорит про север. Это не просто разбойники.
— Нет. Не просто.
— Девлет-Гирей ещё не выступил. Значит кто-то другой. — Фарид тёр большим пальцем ладонь — привычка которую Артём заметил ещё в первый год: так он делал когда думал и не хотел чтобы было видно что думает. — У нас в Астрахани есть люди которые не хотят чтобы дельта росла. Воевода терпит нас пока мы маленькие. Мы стали больше маленьких.
— Я знаю.
— Знаешь. — Фарид посмотрел на него. — И что делаешь?
— Лежу, — сказал Артём. — Пока — лежу.
Фарид кивнул. Это был правильный ответ — не тот который ему хотелось услышать, но правильный. Он встал.
— Я буду завтра. Скажи если нужно что-нибудь из города.
— Скажу.
У выхода Фарид остановился.
— Там в Астрахани один человек. Купец, мелкий, торгует кожей. Он спрашивал про восточную протоку — очень конкретно, не как все спрашивают. Хотел знать когда меняется смена на северном посту.
Артём смотрел на него.
— Имя?
— Не дал. Но я запомнил лицо. — Фарид ушёл.
Артём лежал и думал про смены на северном посту и про рыбака который прислал Нурмат-ага за солью и стоял у правого угла ворот. Думал про то что это не случайный налёт — это разведка. Маленький удар чтобы посмотреть как реагируют. Щупальце.
А потом боль в боку вернулась — вдруг, резко, без предупреждения, как будто тело ждало пока голова отвлечётся — и Артём закрыл глаза и перестал думать про разведку.
Ночь была плохой.
Аделя спала у входа — не в его юрте, в соседней, но не уходила совсем. Приходила каждый час — прикладывала руку ко лбу, смотрела, уходила. Он слышал её шаги — лёгкие и знакомые — каждый раз когда она приходила боль как будто немного отступала. Не от прикосновения. Просто от того что кто-то был.
Температура медленно ползла вверх.
Так ползёт прилив: незаметно по минуте, заметно по часу. К полуночи Артём чувствовал что одеяло слишком тяжёлое и слишком тёплое и хотелось скинуть, но скидывал — и сразу мёрз. Найти температуру под которой нормально — не получалось. Тело никак не могло решить что ему нужно.
Он думал про полигон в Кубинке.
Не специально — мысль пришла сама, как приходят мысли ночью когда не спишь: без приглашения, из ниоткуда. Белый потолок испытательного зала. Запах горелой изоляции. Голос Сергея Андреича из наушников: «Филин, как слышишь.» Экран терминала. Дрон в воздухе — последние секунды перед тем как всё пошло не так.
Он думал: я умер там. Точно умер. Взрыв аккумуляторной сборки на таком расстоянии — это не «оглушило», это смерть. Значит всё что после — это что? Последние нейроны? Очень долгое умирание?
Или другое.
Или — другое.
Войлочный потолок юрты смотрел на него сверху. Три большие дыры, семь маленьких, одна почти незаметная. Он считал их снова и снова — как считают чтобы не думать.
Снаружи — тихо. Дельта спала. Дозорные на постах, огни у воды, далёкий плеск: рыба или птица. Обычная ночь обычного места в котором он прожил пять лет и которое было таким же настоящим как Кубинка — таким же плотным, таким же весомым, с запахом и звуком и болью в боку.
Галлюцинации не болят. Или болят?
Он не знал. Не был специалистом по галлюцинациям. Был специалистом по автономным системам и взрывчатым веществам и теперь — по управлению маленьким государством которое, возможно, не существует.
Мысль была сумасшедшей. Он это понимал. Мысль не уходила.
На рассвете второго дня пришла Бибигуль.
Осмотрела. Пощупала. Понюхала — да, именно понюхала, рану, и это было странно и неприятно и одновременно Артём понимал что она ищет запах которого быть не должно, запах который означал бы что внутри началось что-то плохое.
— Пока чисто, — сказала она. — Но жар есть.
— Сколько?
— Меряла не термометром. — Она посмотрела на него с тем выражением которое означало что вопрос глупый. — По руке — есть. К вечеру скажу больше.
— Бибигуль.
— Что.
— Честно.
Она помолчала. Потом сказала — без интонации, просто:
— Честно: не знаю ещё. Слишком рано. Рана глубокая. Мышца задета сильнее чем казалось вчера. Если жар будет расти — плохо. Если к завтрашнему утру спадёт — хорошо. Сейчас — ни то ни другое.
— Понятно.
— Ешь. Пей воду. Не вставай. — Она убрала свои инструменты в тряпочный свёрток — иглы, полотна, глиняные горшочки с тем что она называла «своим» и чего он никогда не спрашивал состав. — И не думай слишком много. Это тоже жар поднимает.
— Это научный факт?
— Это то что я видела сорок лет. — Она ушла.
Аделя вошла сразу после неё — они, кажется, поговорили снаружи, коротко, и Аделя вошла с тем лицом которое бывает после разговора когда узнала то что думала но не хотела думать.
Принесла чай. Поставила. Сама не садилась — стояла у стены и смотрела на него.
— Что она сказала? — спросил он.
— То что сказала тебе.
— И больше ничего?
Аделя помолчала.
— Она сказала: следи за бредом. Если начнёт говорить несвязное — значит жар высокий и надо делать холодные компрессы и звать её немедленно.
— Я не буду бредить.
— Надеюсь, — сказала Аделя. — Но если будешь — я справлюсь.
Она говорила это так просто и так спокойно — «я справлюсь» — что Артём почувствовал что-то странное. Не благодарность. Что-то острее. Что-то похожее на то чувство когда долго нёс что-то тяжёлое и вдруг кто-то взял половину веса — не забрал, именно взял половину — и ты не отдал, но стало легче, и это лёгкость от которой почему-то хочется плакать.
Он не плакал. Инженеры не плачут в присутствии посторонних.
— Аделя, — сказал он.
— Да.
— Ты спала?
Она посмотрела на него. Под глазами были тени — не страшные, но заметные. Тени человека который не лёг по-настоящему.
— Немного, — сказала она.
— Иди поспи сейчас. Я позову если нужно.
— Нет.
— Аделя...
— Нет, — повторила она. — Выпей чай.
Он выпил чай. Она сидела рядом. Снаружи лагерь просыпался — голоса, огонь под котлом, звук хасанова молота который начинался всегда одним и тем же ударом, как будто старик проверял наковальню. Обычное утро необычного дня.
Артём смотрел на войлочный потолок.
Три большие дыры. Семь маленьких. Одна почти незаметная у правого края.
Считал.