Глава 62
Жар пришёл на вторую ночь — тихо, как приходит всё по-настоящему опасное.
Не сразу высокий. Сначала — просто тепло, слишком тепло, как будто юрту натопили сильнее обычного. Артём скинул одеяло, потом вернул, потом скинул снова. Аделя приходила — прикладывала руку, смотрела, уходила. Под утро он почувствовал что простыня под ним мокрая — не от крови, от пота. Это было другое. Это было тело, которое начало воевать с чем-то внутри себя.
К полудню третьего дня Бибигуль сидела у его изголовья и не уходила.
Это само по себе было ответом на все вопросы.
Аделя стояла у стены — прямая, руки сложены, лицо закрытое тем особым закрытием которое бывает у людей когда они уже всё решили внутри и теперь просто держат. Артём это видел. Видел и не мог сказать ничего — язык был тяжёлым, слова выходили медленно, как будто между мыслью и словом кто-то вставил что-то вязкое.
— Сколько? — спросил он Бибигуль.
Она поняла вопрос.
— Высокий, — сказала она. — Пей воду.
— Сколько?
— Много. Пей воду.
Аделя принесла горшок. Артём пил — вода была комнатной, чуть отдавала глиной, та самая вода из того самого горшка с трещиной. Он пил и думал что пьёт уже пять лет из этого горшка и всё равно не привык к запаху. В Кубинке была кулерная вода. Пластиковая, холодная, без запаха вообще. Он всегда считал её безвкусной.
Сейчас бы выпил литр не останавливаясь.
Мысль пришла и ушла. Потом вернулась — уже другая, уже не про воду.
Кубинка.
Испытательный полигон. Белый потолок. Запах горелой изоляции.
Голос Сергея Андреича в наушниках: «Филин, как слышишь.»
Экран. Дрон в воздухе. Последние секунды.
Артём закрыл глаза.
Открыл.
Войлочный потолок юрты. Три большие дыры. Семь маленьких. Одна почти незаметная у правого края.
Он считал их. Раз, два, три. Семь. Одна. Одиннадцать всего.
Одиннадцать.
Одиннадцать пищалей в мастерской, — подумал он. — Случайно?
Это была глупая мысль. Он понял что это глупая мысль — и это было хорошим знаком, пока он мог отличать глупые мысли от нормальных. Бибигуль сказала: пока различает — хорошо. Когда перестанет различать — плохо.
Он ещё различал.
Пока.
К вечеру граница стала размытой.
Не резко — постепенно, как размывается берег когда поднимается туман. Сначала просто трудно было держать мысль — она начиналась нормально и куда-то уходила, и надо было возвращаться и начинать снова. Потом слова Адели стали доходить с задержкой, как будто между её ртом и его ушами было расстояние больше чем на самом деле.
Потом пришёл запах.
Резкий, невозможный, совершенно неуместный здесь — запах кофе. Не того кофе который иногда варила Аделя из привозных зёрен через Фарида — другого. Синтетического, слегка горелого, из бумажного стакана. Запах который бывает только у сетевых кофеен — у «Шоколадниц» и «Кофе Хаусов» и у того кофейного автомата в коридоре НИИ рядом с туалетом, который никогда не работал нормально но давал этот запах исправно.
Артём лежал и нюхал.
Откуда кофе.
Откуда здесь кофе.
Это не здесь.
Он не понял когда закрыл глаза.
Просто — закрыл, и темнота которая должна была быть темнотой юрты оказалась другой. Не тёмной — серой. Той особой городской серостью которая бывает поздним утром в октябре, когда облака плотные и свет есть, но непонятно откуда.
Он стоял.
Не лежал — стоял. Ноги под ним — асфальт. Мокрый, с отражениями. Лужа у обочины, в ней — небо и провода и кусок красной вывески.
Вывеска была кириллическая. «БУРГЕР КИ—» — дальше обрезано углом здания.
Артём стоял и смотрел на эту вывеску и не дышал — не потому что не мог, просто не начинал, как будто первый вдох сделает это настоящим, и он не был уверен что хочет чтобы это было настоящим.
Потом вдохнул.
Воздух был городским — выхлоп, мокрый асфальт, где-то шаурма с углового ларька, и далеко-далеко водой. Рекой. Волгой — он узнал её запах, этот металлический, тяжёлый запах большой реки, который одинаковый что в 1554 что сейчас, что всегда.
Это была Волга. Это был его город.
Город N, — понял он, и от этого понимания у него что-то сжалось в груди, что-то горячее и ненужное, то, от чего умные люди стараются держаться подальше.
Проспект был широким.
Четыре полосы, трамвайные пути посередине — рельсы блестели от дождя. Машины шли медленно, кто-то сигналил. На тротуаре — люди в куртках, в капюшонах, с телефонами в руках. Одна женщина несла пакет с логотипом «Магнита», другая катила коляску. Мужик в сером пуховике ел беляш на ходу, не глядя по сторонам.
Артём шёл среди них и они его не видели.
Или видели — просто не смотрели. Люди в городе не смотрят на других людей, это нормально, это городской договор: я не смотрю на тебя, ты не смотришь на меня, мы все идём куда идём.
Он шёл и смотрел.
На зелёный крест аптеки — мигал, один диод сдох, буква «А» светилась через раз. На парикмахерскую — девушка внутри стригла кого-то, быстро и точно, оба отражались в зеркале. На угловой магазин «1000 мелочей» — закрыт, пластиковая ёлка в витрине мигала гирляндой сама для себя, в ноябре, без всякого смысла.
Табачная лавка «Pavilion» — латинскими буквами, три витрины, холодильник за стеклом. Внутри — девушка за прилавком, тёмные волосы, смотрит в телефон. Небольшая, в толстовке. У неё на руке — чёрная ручка, что-то написано на запястье, он не видел что.
Маша, — понял он.
Не потому что знал её. Просто — понял, как понимают во сне вещи которые не объяснить логикой.
Он подошёл к витрине. Смотрел на неё через стекло.
Она не подняла голову — листала что-то в телефоне, большой палец скользил вниз, вниз, вниз. Потом остановилась. Нахмурилась — не от него, просто от чего-то что увидела. Написала что-то короткое. Убрала телефон. Посмотрела в окно.
Прямо на него.
Артём не шевелился.
Она смотрела — секунду, две — с тем особым выражением с которым смотрят сквозь стекло на улицу когда не видят ничего конкретного, просто смотрят. Потом взгляд её ушёл правее, на проспект. Потом она встала — зашла куда-то за прилавок, пропала на секунду, вернулась с пачкой чего-то, стала раскладывать на полке.
Он её видел.
Она его — нет.
Он шёл дальше, потому что ноги шли и останавливаться было незачем.
Проспект спускался к набережной — он чувствовал это по уклону, по тому как запах реки становился сильнее. Между домами мелькал парк — чёрные ноябрьские деревья, фонари через один, половина не горела. Листья мокрые, прибитые к асфальту.
Набережная была пустой.
Ветер с реки — холодный, в лицо, тот самый ветер, который не изменился за пятьсот лет. Парапет каменный, мокрый, обледеневший с краю. Волга — чёрная, широкая, с красными огнями бакенов. Баржа шла по середине — медленно, тяжёлая, низко сидящая в воде. Бакенщик на ней не виден — только огни.
Артём облокотился на парапет.
Смотрел на реку.
Это была его река. Та же самая. Те же берега, та же ширина, та же тёмная вода. Пятьсот лет назад он стоял на этом берегу — ну не на этом, берега изменились, но на этой реке — и смотрел как тридцать тысяч русских стрельцов идут по ней на юг. Тогда это было камышом и дельтой и грязью. Теперь — парапет, фонари, кофейня через дорогу с бирюзовой вывеской.
«Кофеин», — прочитал он.
Внутри — люди. Разномастные стулья. Фотографии города на стенах. Сцена: помост в две ступеньки, микрофон, табурет.
Место поэтических вечеров.
Он смотрел на кофейню и думал что там, наверное, тепло. Что там пахнет кофе и чем-то печёным. Что люди внутри сидят и разговаривают о вещах которые кажутся им важными — стихи, учёба, работа, отношения — и не знают что под этим городом, под этим асфальтом, под всеми слоями истории которые накопились за пятьсот лет — лежит то что он построил.
Кодекс.
Четырнадцать правил. Написанных на бересте, у костра, голосами людей которых он знал по именам — Ахмед-ата, Зулейха, Прохор, Гришка, Бибигуль. «Каждый, кто пришёл с миром — принят.» «Ищи, не жди.» «Лечить — всех.»
Этот город принимал людей. Из всех стран, из всех времён. Амина из Сомали. Аня с её ритуалами. Тимур с его картами. Маша — в толстовке, с ручкой на запястье, которая смотрела сквозь стекло и не видела его.
Это не галлюцинация, — понял Артём.
Не со страхом — с тем холодным ясным пониманием которое бывает у людей когда они наконец называют вещь своим именем.
Это настоящее. Это будет. Это уже есть.
Я его построил.
Не дельту — город. Не пятьдесят человек в камышах — триста тысяч на Волге. Не четырнадцать правил на доске у ворот — принцип, который пережил меня на пятьсот лет.
Баржа ушла за изгиб реки. Огни исчезли.
Артём стоял у парапета и чувствовал под ладонями мокрый холодный камень — настоящий, плотный, с зернистостью которую пальцы читали отдельно от мыслей — и думал: если это настоящее, то что тогда дельта?
Тоже настоящее, — ответил он себе.
Просто — другое время.
Оба настоящие.
Оба — я.
Это было слишком большой мыслью для жаркого мозга. Он почувствовал как что-то внутри начинает плыть — не страшно, просто плыть, как плывёт берег из окна поезда.
Конечная двадцать второго маршрута была на самом краю.
Он не шёл туда специально — просто шёл, и ноги привели. Самый дальний угол города, светло-серый столб с яркой табличкой, железная скамейка. Фонарь мигал каждые двадцать секунд — вспыхивал, гас, вспыхивал. Из-под скамейки торчали провода.
За остановкой — гаражи. Серые, бетонные, с кривыми воротами. Дальше — промзона. Заброшенный комбинат, вяз и акация, одинокое дерево с кривым стволом. И где-то там, в подвале — серверные стойки. Что-то что называлось зоной ADIOM, что-то что ещё не случилось или уже случилось, он не знал в какую сторону течёт время здесь.
Лиса вышла из-за гаражей.
Рыжая, городская, с поджатым ухом. Остановилась. Посмотрела на него — без страха, с тем спокойным равнодушием диких животных которые живут рядом с людьми и давно решили что люди неопасны если не делать резких движений. Потом развернулась и ушла обратно за гаражи.
Артём сел на железную скамейку.
Металл был холодным — он чувствовал холод через халат. Через халат. Не через джинсы, не через пуховик — через халат, потому что на нём был халат, потому что он был там, в юрте, с жаром и с Аделей у изголовья.
Я лежу в юрте, — подумал он.
Я сижу на скамейке.
Оба — правда.
Фонарь вспыхнул. Погас. Вспыхнул.
Двадцать секунд.
Он считал.
Потом кто-то коснулся его плеча.
Не здесь — там. В юрте. Рука тёплая, маленькая, уверенная.
— Тимур.
Аделя.
Голос её был близко — очень близко, почти над ухом — и в голосе был страх, хорошо спрятанный, но Артём умел слышать спрятанный страх, он пять лет учился слышать то, что люди прячут.
— Тимур, смотри на меня.
Он открыл глаза.
Войлочный потолок. Три большие дыры. Семь маленьких. Одна почти незаметная.
Аделя над ним — лицо близко, в свете масляного светильника, с теми тенями под глазами которые стали глубже за двое суток. Она держала его лицо двумя руками — не нежно, крепко, как держат то, что может уйти.
— Ты здесь, — сказала она. Не спрашивала — говорила, как говорят заклинание.
— Здесь, — сказал он.
— Ты говорил. Я не понимала слова.
— Что говорил?
— Не знаю. Быстро, тихо. Потом — название. Город какой-то. — Она смотрела на него. — «Город Эн». Это что?
Артём смотрел на неё.
Город N, — думал он. — Двести — триста тысяч человек. Проспект Мира. Набережная с кофейней. Конечная двадцать второго маршрута. Маша в табачной лавке. Лиса у гаражей. Волга — та же самая.
Это есть. Это будет. Это я.
— Место, — сказал он вслух. — Одно место. Далеко отсюда.
— Ты там был?
— Да, — сказал он. — Давно.
Аделя смотрела на него — долго, с тем выражением которое означало что она верит и не верит одновременно, что есть что-то в этом ответе которое она чувствует но не может назвать.
Потом положила ладонь ему на лоб.
— Горячий, — сказала она.
— Знаю.
— Бибигуль говорит — если к утру не спадёт...
— Знаю, — перебил он.
Она не договорила. Убрала ладонь. Взяла мокрую тряпку — она уже была рядом, приготовлена заранее, она знала что понадобится — и приложила к его лбу. Холодная, резкая, приятная.
— Спи, — сказала она.
— Я боюсь уйти туда снова.
Это вышло само — без намерения, просто вышло. Он не планировал говорить это вслух.
Аделя помолчала.
— Куда уйти?
— Туда. В этот город. — Он закрыл глаза. — Там — всё настоящее. Там — асфальт и река и люди и кофейня с бирюзовой вывеской. И я не знаю откуда вернуться обратно. И не знаю... — он замолчал. Потому что следующая часть мысли была слишком большой. — Не знаю что настоящее из двух.
Долгая тишина.
Аделя сидела рядом — он чувствовал это, её тепло, её присутствие, которое было таким же плотным и весомым как холодный камень парапета и запах реки.
— Я настоящая, — сказала она наконец.
Просто. Без пафоса. Как говорят очевидные вещи.
— Бибигуль настоящая. Тулен настоящий. Юнус, Гришка, Зулейха, Аваг, Берик. Кодекс на доске у ворот — настоящий. То что мы построили — настоящее. — Пауза. — Тот город тоже, наверное, настоящий. Не знаю. Я там не была. — Ещё пауза. — Но я здесь. И ты здесь. Это не меньше.
Артём лежал и слушал её голос и думал что она права.
Что она права и что пятьсот лет — это не расстояние и не время, это просто два берега одной реки, и он — мост между ними, живой, с жаром тридцать девять и дырой в боку и войлочным потолком над головой.
Три большие. Семь маленьких. Одна почти незаметная.
Он считал.
Считал пока не уснул.