Глава 67
На десятый день Артём встал.
Не потому что Бибигуль разрешила — она не разрешала, она сказала три недели и смотрела при этом так, как смотрят на людей которые не слушают, но которым всё равно говорят, потому что надо сказать. Он встал потому что не мог больше лежать. Не физически — внутри. Что-то внутри перестало терпеть горизонталь и потолок с одиннадцатью дырами и тишину юрты в которой снаружи шла жизнь.
Бок болел. Плечо болело сильнее — рана была неглубокой но неудобной, тело каждый раз напоминало о ней при повороте, при подъёме руки, при любом движении которое задействовало правую сторону. Он оделся медленно. Халат застёгивал одной рукой — правая слушалась плохо, пальцы не держали мелкое.
Вышел.
---
Утро было ясным и холодным.
Ноябрь пришёл в дельту тихо — не снегом, не морозом, просто сухостью воздуха и тем особым светом который бывает когда солнце стоит низко и светит не сверху а сбоку, и тени от всего длинные, и каждая вещь видна отдельно, чётко, без размытости летнего зноя.
Артём стоял у входа в юрту и смотрел.
Первое что увидел — людей. Много людей. Больше чем он помнил — или столько же, просто он забыл как их много когда видишь всех сразу, а не по одному в юрте. Они шли, несли, говорили, работали. У котла Зулейхи — очередь, человек двенадцать, с мисками. У мастерской — трое несли что-то тяжёлое, слаженно, без команды. У причала — Ильдус с двумя молодыми рыбаками, чинили сеть, пальцы двигались быстро, разговор шёл сам по себе.
Всё это шло без него.
Десять дней — и ничего не остановилось. Котёл дымил. Молот стучал. Дети шли в школу — он видел их через пространство лагеря: Зарема первая, как всегда, с платком который повязывала на ходу.
Он знал что так будет. Строил именно для этого. Пять лет строил систему которая работает без центра.
Всё равно было странно — стоять снаружи и видеть это своими глазами.
Странно и хорошо и немного больно — три ощущения одновременно, без возможности выбрать одно.
---
Гришка увидел его первым.
Шёл от мастерской с куском проволоки в руках — деловито, по своим делам — и вдруг остановился. Посмотрел на Артёма. Потом посмотрел на проволоку. Потом снова на Артёма.
— Ты чего встал? — спросил он.
— Надоело лежать.
— Бибигуль сказала три недели.
— Я слышал.
— Она тебя убьёт.
— Она меня уже пробовала, — сказал Артём. — Не вышло.
Гришка смотрел на него секунду. Потом — уголком рта, быстро:
— Ну хорошо. Рад что живой. — И пошёл дальше с проволокой, деловито, как будто разговор и не начинался.
Артём смотрел ему в спину.
Это тоже было правильным — что Гришка не стал спрашивать как себя чувствует, не стал выражать облегчение, не стал вокруг него суетиться. Просто — рад что живой, и пошёл работать. Так и должно быть.
Он двинулся к котлу.
Шёл медленно — ноги держали, но земля чуть качалась, тело ещё помнило горизонталь и не до конца договорилось с вертикалью. Справа обходил юрту, слева — бочку с водой, между ними узко, он прошёл боком, почувствовал как бок откликнулся.
Зулейха увидела его на подходе.
Ничего не сказала. Взяла миску, налила — не спрашивая, не смотря, просто взяла и налила — и поставила перед ним когда он подошёл.
— Садись, — сказала она.
— Я постою.
— Садись, — повторила она тоном которым не спорят. — У тебя ноги как у новорождённого телёнка.
Он сел. На бревно у котла — деревянное, холодное, твёрдое. Взял миску. Пил бульон — горячий, с запахом тмина и рыбы.
Вокруг жили.
Вот мимо прошёл Карим с перевязанной рукой — рана заживала, он уже работал, только медленнее. Кивнул Артёму. Артём кивнул в ответ. Вот двое из новой общины — он не знал имён, они пришли в сентябре с Нурмат-агой — тащили бревно к стройке. Новый дом. Саманный, на каменном фундаменте. Первый. Ибрагим ходил вокруг него каждое утро как хозяин вокруг скота — проверял, трогал руками, что-то бурчал.
Артём смотрел на этот дом.
Три стены были закончены — ровные, плотные, с той особой тяжестью которая бывает у саманных стен, у настоящих стен, у стен которые будут стоять. Четвёртая шла. На углу торчала балка — Ибрагим вечно ставил балки раньше чем надо, говорил что так лучше видно куда класть следующий ряд.
*Дом*, — думал Артём. — *Настоящий дом. Не юрта. Стены которые не складываются.*
*Люди у которых есть дом — другие люди. Они иначе думают о завтра. Иначе держатся.*
---
Мансур нашёл его там же, у котла.
Подошёл — молча, по своей привычке — поставил рядом кружку с чаем, сел. Не спрашивал ничего. Просто сидел.
— Мансур, — сказал Артём.
— Да.
— Ты слышал что-нибудь на северном посту. В ту ночь.
Мансур помолчал.
— Слышал лодку, — сказал он наконец. — Но не сразу. Когда Тулен уже кричал — тогда и я услышал. Слишком поздно. — Он смотрел на свою кружку. — Я должен был услышать раньше.
— Не должен. Он профессионал.
— Я тоже должен быть профессионал.
— Ты — рыбак который научился стрелять из арбалета и ходить в ночной дозор. Это не одно и то же.
Мансур думал.
— Я хочу научиться лучше, — сказал он. — Не просто дозорный. Правильный дозорный. Как Тулен.
— Поговори с Туленом.
— Уже говорил. — Мансур наконец поднял взгляд. — Он сказал: приходи каждое утро до рассвета. Я буду учить. — Пауза. — Я прихожу уже пять дней.
Артём смотрел на него.
Год назад этот человек пришёл с общиной Нурмат-аги — замкнутый, настороженный, с тем взглядом человека привыкшего что чужое место опасно. Теперь — сидит рядом, говорит о том что хочет учиться, встаёт до рассвета чтобы учиться у Тулена, который не просит и не объясняет, просто учит если приходишь.
*Вот оно*, — думал Артём. — *Вот что важнее пищалей и торговых путей.*
*Человек который решил стать другим. Сам. Без приказа.*
— Хорошо, — сказал он. — Это правильное решение.
Мансур кивнул — серьёзно, без лишнего.
Они сидели и молчали, и это было нормальным молчанием, тем которое между людьми которым незачем заполнять тишину.
---
Аваг вышел из мастерской когда Артём проходил мимо.
Вышел — и остановился. Посмотрел на него с тем выражением которое у армянина означало оценку: не эмоциональную, чисто техническую, как смотрят на деталь проверяя соответствие шаблону.
— Рано, — сказал Аваг.
— Знаю.
— Плечо как?
— Терпимо.
— Покажи.
— Аваг...
— Покажи руку. Подними.
Артём поднял правую руку — медленно, до плеча. Дальше не пошло — боль остановила.
Аваг смотрел.
— До плеча, — сказал он. — Через неделю — выше. Ещё через неделю — нормально. — Он повернулся идти обратно. — Не таскай тяжёлое.
— Я знаю.
— Не знаешь. Ты всегда таскаешь тяжёлое.
Артём почти улыбнулся.
— Аваг. Что в мастерской?
Аваг остановился. Не обернулся — просто остановился.
— Работаем, — сказал он.
— Конкретно.
Долгая пауза. Потом Аваг обернулся — и в лице у него было что-то, не характерное для него, что-то похожее на нерешительность.
— Есть кое-что, — сказал он. — Но ты сначала поешь нормально и поспи. Потом покажу.
— Сейчас покажи.
— Нет.
— Аваг.
— Нет, — повторил армянин спокойно. — Это важная вещь. Важная вещь требует человека в полную силу. Ты сейчас не в полную силу. — Он развернулся и пошёл в мастерскую. — Послезавтра. Приходи послезавтра.
Дверь закрылась.
Артём стоял снаружи и смотрел на закрытую дверь мастерской.
*Что-то важное*, — думал он. — *Аваг не говорит «важное» когда неважное.*
*Послезавтра.*
---
К обеду он устал.
Не хотел признавать — но тело не спрашивало хочет ли он признавать. Просто стало тяжелее идти, стало труднее держать прямую спину, плечо начало ныть уже не при движении а просто так, фоном, тем нытьём которое сигнализирует: хватит.
Он сел у стены мастерской — на чурбак, спиной к тёплым доскам — и просто сидел.
Смотрел на лагерь.
Триста двадцать человек. Шесть постов. Пять общин. Сорок с лишним лодок. Первый саманный дом с тремя законченными стенами. Мастерская в которой Аваг делает что-то важное.
И — жернова. Которые крутились.
Москва, которая проверяла их ножом на стене. Девлет-Гирей, который где-то готовился. Хаджи-Мурад с его шестнадцатью процентами и торговой сетью. Нурмат-ага который пришёл сам после разбоя. Ахмед-ата который сидел у юрты полдня.
Всё это было. Всё это требовало решений.
*Послезавтра*, — думал он. — *Послезавтра Аваг покажет что-то важное. Потом — Фарид вернётся из Астрахани. Потом — будем думать про Москву.*
*Шаг за шагом.*
*Как строят.*
Аделя появилась с краю — шла от школы, с берестой под мышкой, что-то читала на ходу. Потом подняла взгляд. Увидела его. Остановилась.
Подошла.
Встала рядом. Смотрела на него — тем взглядом, который умел видеть всё одновременно: что устал, что не скажет об этом, что правильно сделал что встал, что рано встал.
— Тебя ищет Бибигуль, — сказала она.
— Знаю.
— Она злится.
— Знаю.
— Ты пойдёшь?
— Да. — Он помолчал. — Аделя.
— Да.
— Аваг говорит есть что-то важное в мастерской. Ты знаешь что?
Аделя помолчала секунду — чуть дольше чем нужно для «не знаю».
— Послезавтра, — сказала она.
Он посмотрел на неё.
— Ты тоже знаешь.
— Послезавтра, — повторила она. И протянула ему руку — помочь встать.
Он взял. Встал — с болью, медленно, с её рукой под локтем. Выпрямился.
Лагерь жил вокруг них — шумный, живой, настоящий. Котёл дымил. Берик где-то начинал дневную мелодию. Ибрагим ходил вокруг своего дома и что-то бурчал.
— Пойдём к Бибигуль, — сказала Аделя. — Пусть посмотрит.
— Она будет ругаться.
— Да.
— Громко.
— Очень.
Они пошли. Медленно — его темп, её терпение.
Артём шёл и смотрел на дельту которую строил пять лет. На людей которые стали её частью. На первый саманный дом с тремя законченными стенами и балкой торчащей из угла.
Думал: я не знаю что Аваг сделал в мастерской.
Думал: я не знаю что Фарид найдёт в Астрахани.
Думал: я не знаю что решит Москва.
Но дельта стоит.
Пока дельта стоит — можно думать.
Это было достаточно.