Глава 69
Посланник Девлет-Гирея приехал через неделю после дьяка.
Один — без охраны, без писцов, без сундука с бумагами. Только конь, дорогой, крымской породы, серый в яблоках, с расчёсанной гривой и кожаной попоной с золотым тиснением. И при седле — переметная сума из тиснёной кожи, туго набитая чем-то тяжёлым.
Его звали Якуб-мурза.
Лет сорока, широкоплечий, с той особой статью которая бывает у людей выросших в сёдлах — не военная выправка, а что-то более древнее, степное, когда тело знает что лошадь продолжение его, а не инструмент. Лицо обветренное, с глубокими морщинами у глаз — не от возраста, от солнца и ветра. Борода аккуратная, с сединой. Глаза — тёмные, умные, те которые смотрят на человека и сразу начинают его читать.
Он въехал в ворота шагом. Слез с коня — медленно, с достоинством. Огляделся.
Артём стоял у мастерской и смотрел на него.
Якуб-мурза увидел его. Кивнул — не коротко как Звягин, а с той степенной медлительностью которая означает: я вижу тебя, ты видишь меня, между нами всё правильно.
— Кара-Тимур-бек, — сказал он. — Я приехал говорить.
— Вижу, — сказал Артём. — Заходи.
* * *
Зулейха накрыла как на праздник.
Не потому что Артём попросил — он попросил только «накорми хорошо» — а потому что это был её способ: если гость с юга, значит крымские блюда насколько возможно, значит баранина как полагается, значит стол который говорит что здесь умеют принимать.
Баранину она варила три часа — целым куском, с луком и зирой и горстью дикого тмина который Фарид привёз из последней поездки. Мясо вышло таким что отходило от кости само, и бульон был тёмным и жирным и пах правильно — не едой, а домом, тем запахом который люди узнают раньше чем понимают что узнали.
Отдельно — лепёшки из тандыра, горячие, с пузырями на корке. Курт — сухой, солёный, крепкий. Блюдо с вяленым балыком — тонко нарезанным, золотистым на просвет. Чай в двух горшках: с чабрецом и с мятой.
Якуб-мурза сел, посмотрел на стол. Что-то в лице у него изменилось — едва заметно, но Артём поймал: гость не ожидал такого стола в дельте.
— Хозяйка хорошая, — сказал Якуб-мурза.
— Лучшая, — подтвердил Артём.
Они ели. Сначала — молча, по-степному, потому что еда сначала, разговор потом. Якуб-мурза ел с аппетитом — по-настоящему, не из вежливости, брал мясо руками, обгрызал кость чисто, запивал бульоном из пиалы. Артём ел рядом и думал что это хороший знак — человек который ест по-настоящему, не исполняет роль.
Гришка заглянул в юрту — сказал что-то Тулену за пологом, ушёл. Тулен стоял снаружи, Артём знал это без оглядки.
— Хороший лагерь, — сказал Якуб-мурза когда мясо на блюде убавилось вдвое. — Я ехал сюда — думал: камышовая деревня. А здесь — стены, посты, мастерская, дети в школе. — Он отломил кусок лепёшки. — Ты быстро строишь.
— Когда есть из чего, — сказал Артём.
— Из чего строишь?
— Из людей.
Якуб-мурза пожевал лепёшку. Смотрел на Артёма с тем выражением которое у степных людей означает уважение без демонстрации уважения.
— Слышал о тебе, — сказал он. — Говорят — нойон из ниоткуда, появился пять лет назад, сделал из ничего что-то. — Пауза. — Говорят ещё — странный. Не похожий на других.
— Что странного?
— Строит систему вместо войска. — Якуб-мурза смотрел на него. — В степи так не делают. В степи — сначала воины, потом остальное. Ты — наоборот.
— И как работает?
— Работает. — Якуб-мурза взял пиалу с чаем. — Вот почему я здесь.
* * *
Переметную суму он принёс сам.
Поставил на кошму между ними. Развязал — медленно, не торопясь, давая Артёму смотреть.
Внутри было три вещи.
Первая — сабля. Крымская работа, рукоять с серебряной насечкой, клинок в ножнах из тиснёной кожи с золотыми накладками. Дорогая. Очень дорогая — Артём не разбирался в саблях как Тулен, но цену чувствовал.
Вторая — кошель. Тяжёлый, кожаный. Якуб-мурза развязал и показал: серебро. Много серебра — дирхемы, аккуратные стопки.
Третья — берестяной свиток с печатью. Круглая печать, тиснёная, с арабской вязью. Артём не читал арабскую вязь достаточно хорошо чтобы прочитать быстро, но знал что такая печать означает.
— Подарки от Девлет-Гирея, — сказал Якуб-мурза. — Хан уважает людей которые умеют строить.
— Что в свитке?
— Предложение.
— Расскажи вслух. Я люблю когда вслух.
Якуб-мурза поставил пиалу. Сложил руки на коленях — спокойно, по-деловому.
— Девлет-Гирей выступает следующим летом. Цель — Астрахань. Русские взяли наш город — мы его вернём. — Он говорил ровно, без пафоса, как говорят о вещах уже решённых. — Хан предлагает тебе союз. Ты даёшь проход через восточную протоку для крымских судов. Ты даёшь информацию о русских постах и гарнизоне Астрахани. Взамен — дельта остаётся твоей. Полная автономия. Хан гарантирует: когда Астрахань снова наша, дельта Кара-Тимура неприкосновенна. — Пауза. — Можешь расширяться. Хан будет союзником, не хозяином.
Артём смотрел на три предмета перед собой.
Сабля. Серебро. Свиток с печатью.
— Хороший подарок, — сказал он наконец.
— Хан щедрый.
— Когда нужен ответ?
— Не сейчас. — Якуб-мурза чуть улыбнулся — краем, понимающе. — Такие вещи решают не сразу. Хан это знает. У тебя есть время до весны.
— А если я скажу нет?
Якуб-мурза смотрел на него — долго, без спешки.
— Тогда, — сказал он наконец, — хан поймёт. Он не злой человек. Но когда войско идёт через дельту — оно идёт. Не спрашивает у всех разрешения.
Это не было угрозой. Это было объяснением физики. Так объясняют что вода течёт вниз: не потому что хочет причинить зло, просто течёт.
Артём кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.
— Подумай. — Якуб-мурза встал — легко, по-молодому несмотря на возраст. — Ещё одно. Хан слышал про твоё оружие. Пищали которые чинит любой стрелок без мастера. — Он смотрел на Артёма прямо. — Если будет союз — хан хотел бы такое оружие для своих людей. Много. За хорошую цену.
— Я подумаю, — повторил Артём.
Якуб-мурза кивнул — принял. У выхода остановился.
— Кара-Тимур-бек. — Голос изменился — чуть, на полтона, стал менее официальным. — Я видел много людей которые строили. Чаще всего — они строили для себя. Ты строишь для других. Это редко. — Пауза. — Это хорошо. Но это и опасно — потому что те для кого строишь, не всегда понимают что делаешь. А те кто понимают — хотят это взять.
Он вышел.
* * *
Тулен вошёл сразу как шаги посланника стихли.
Встал у входа. Смотрел на три предмета на кошме — на саблю, на серебро, на свиток.
— Слышал? — спросил Артём.
— Слышал.
— И?
Тулен подошёл. Взял саблю — вынул из ножен, осмотрел клинок на свет светильника, провёл большим пальцем по лезвию. Вложил обратно.
— Хорошая сабля, — сказал он. — Настоящая крымская. Такие не дарят просто так.
— Нет.
— Значит ты ему нужен.
— Значит нужен.
Тулен поставил саблю. Сел напротив Артёма.
— Скажи мне честно, — сказал он. — Ты уже знаешь что ответишь?
Артём смотрел на три предмета.
Думал про Звягина — про его светлые внимательные глаза и три года в Казани после взятия. Про Якуб-мурзу — про его степную физику, про войско которое идёт и не спрашивает. Про Аваг и что-то важное в мастерской. Про Аделю которая вела совет и сказала «тогда решу я».
Думал про четырнадцать правил на доске у ворот.
Каждый кто пришёл с миром — принят.
Крымское войско не придёт с миром. Московский дьяк уже здесь — методичный, умный, с бумагой и печатью. Между этими двумя — дельта. Триста двадцать человек. Пять общин. Первый саманный дом с тремя законченными стенами.
— Знаю что не отвечу ни тому ни другому, — сказал Артём.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ который у меня есть пока. — Он поднял взгляд на Тулена. — Ответить Девлет-Гирею «да» — значит стать его инструментом. Ответить «нет» — значит стать его врагом. Ответить Москве «да» на всё — значит стать частью Москвы. Ответить «нет» — значит войско.
— Значит надо не отвечать?
— Значит надо успеть построить что-то что делает оба вопроса неуместными. — Артём встал. — Завтра иду к Авагу. Он что-то сделал в мастерской.
— Думаешь это поможет?
— Не знаю. Но Аваг говорит «важное» — значит важное.
Тулен смотрел на него долгим взглядом — тем которым смотрит человек давно знающий другого и не всегда понимающий но всегда следующий.
— Хорошо, — сказал он. — Иду с тобой.
— Иди.
Снаружи лагерь переходил в вечер — костры разжигались, голоса становились тише, Берик начинал играть. Якуб-мурза ночевал в гостевой юрте — Артём слышал как его конь фыркает у коновязи.
Три предмета лежали на кошме.
Сабля. Серебро. Свиток с печатью.
Артём смотрел на них и думал про Якуб-мурзу: те кто понимают что ты строишь — хотят это взять.
Думал: он прав.
Думал: значит надо построить то что нельзя взять.
Взял горшок с чаем — уже остывшим, с запахом чабреца — налил в пиалу. Пил медленно. Смотрел на три подарка.
За стеной юрты Берик играл вечернюю мелодию — ту медленную, для себя, про что-то далёкое.
Дельта уходила в ночь.
Жернова крутились.
Артём думал.