Глава 7
Аваг оказался проблемой с первой минуты.
Артём ждал ремесленника — покладистого, благодарного за работу и жильё, готового слушать. Вместо этого из лодки Хаджи-Мурада вылез худой жилистый мужик лет сорока пяти с длинным носом, глубоко посаженными глазами и выражением лица, которое Артём сразу узнал: он видел такое у старших инженеров в Кубинке — людей, которые тридцать лет делали одно дело и считали всех вокруг идиотами.
Аваг ступил на берег, огляделся — камыши, грязь, юрты, — и первое, что сказал:
— Это — шутка?
Сказал по-тюркски, с тяжёлым акцентом, проглатывая гласные. Фарид, стоявший рядом, поморщился.
— Это — место, где ты будешь работать, — сказал Артём.
Аваг посмотрел на него. Сверху вниз, хотя был ниже ростом, — есть люди, которые умеют смотреть сверху вниз из любого положения.
— Работать. — Он произнёс это слово, как произносят названия болезней. — Я — мастер. Я делал замки для шахского дворца в Шемахе. Мои пружины стоят в сундуках, которые не может открыть ни один вор от Дербента до Тебриза. А ты хочешь, чтобы я работал… здесь? В грязи? С комарами?
— Да, — сказал Артём.
— За тридцать динаров?
— За тридцать динаров, кров, еду и возможность делать вещи, которых ты никогда не делал.
Аваг фыркнул. Повернулся к Фариду:
— Скажи своему дяде — я возвращаюсь в Дербент.
Фарид открыл рот, но Артём опередил:
— Покажи ему кузню.
Кузня на тайном островке выглядела — Артём это понимал — жалко. Навес из камыша, наковальня-камень (вторая, для основного лагеря — каменная, настоящую перенесли сюда), мехи, которые Хасан чинил каждый третий день. Инструменты — побитые, чиненые. Рядом — верстак из лодочных досок, на котором лежали заготовки: пружины, скобы, рама недоделанного самострела.
Аваг обошёл кузню молча. Потрогал мехи — поморщился. Взял молот — взвесил в руке, положил обратно. Подошёл к верстаку.
И замер.
Артём наблюдал. Он специально оставил на верстаке три вещи: рабочую пружину (четвёртую, удачную), шаблон для калибровки болтов и — это был расчёт — чертёж пружинного самострела, нарисованный углём на плоском куске кожи.
Аваг взял пружину. Сжал. Отпустил. Сжал снова. Поднёс к глазам — он, в отличие от Хасана, видел отлично. Повертел, разглядывая витки.
— Кто делал?
— Мой кузнец. Хасан.
— Грубо. Витки неравномерные. Закалка… — Он поцарапал поверхность ногтем. — Сойдёт, но на третьей сотне сжатий лопнет. Может, на второй.
— Я знаю. Поэтому ты здесь.
Аваг не ответил. Он уже смотрел на чертёж. Артём видел, как двигаются его глаза — слева направо, сверху вниз, останавливаясь на узлах, возвращаясь. Профессиональное чтение. Не картинку разглядывал — считывал конструкцию.
— Это что? — спросил он наконец.
— Самострел. Стационарный. Пружинный привод вместо тетивы. Магазин на три болта с пружинной подачей.
— Я вижу, что это. — Аваг ткнул пальцем в чертёж, в узел крепления пружины к раме. — Это не будет работать. Пружина стоит криво — при спуске усилие пойдёт вбок, болт уведёт.
Артём подошёл. Посмотрел на точку, в которую указывал армянин. Крепление — два штыря и скоба. Он проектировал его в голове, без линейки, без расчётных таблиц, по памяти и интуиции. Пружина стояла под углом — он знал, что это неидеально, но работало. Более или менее.
— Покажи, как правильно, — сказал Артём.
Аваг посмотрел на него. В его глазах произошло что-то — быстрое, как смена кадра. Презрение не ушло, но к нему добавилось другое: интерес. Профессиональный, помимо воли.
— Дай уголь.
Артём дал. Аваг присел рядом с чертежом и начал рисовать — быстро, уверенно, с точностью, которой у Артёма не было. Линии ложились ровные, пропорции — на глаз, но точные. Другое крепление: не два штыря, а паз, в который пружина входила целиком. Направляющая — не деревянная, а железная, трубчатая. Спусковой механизм — переделан: вместо рычага — кулачок, как в часовом механизме.
Артём смотрел и чувствовал, как по спине бежит холодок. Не от страха — от узнавания. Он видел, как работает профессионал. Настоящий. Человек, который думает руками и видит металл изнутри.
В Кубинке был Семёныч — старший механик, шестьдесят два года, руки как лопаты, мог по звуку определить, какой подшипник в редукторе сыплется. Я его ненавидел первый год — он критиковал каждый мой чертёж. На второй год понял, что без него ни один прототип не дожил бы до испытаний.
Аваг — тот же Семёныч. Только из пятнадцатого века. И с характером дикобраза.
— Вот так, — сказал Аваг, закончив. — Но трубчатую направляющую здесь не сделать. Нужно оборудование, которого у тебя нет. Нет трубки — нет точности.
— А если не трубку? Если желоб? Полоса железа, согнутая в U-профиль?
Аваг прищурился.
— Откуда ты знаешь такие слова?
— Какие?
— «Профиль». Это слово мастеров. Не нойонов.
Ошибка. Слово из будущего проскочило. Следи за языком.
— Видел в книге, — сказал Артём.
— В книге, — повторил Аваг. Точно так же, как Хасан. Те же интонации, тот же скепсис. Кузнецы двух разных культур, двух разных школ — но одного цеха.
— Желоб, — сказал Аваг, возвращаясь к чертежу. — Да. Желоб сойдёт. Полоса, отогнутая по краям. Болт лежит в пазу, не гуляет. Дёшево и грубо, но для этого… — он кивнул на самострел, — хватит.
— Сделаешь?
Пауза. Аваг выпрямился, отряхнул руки.
— Тридцать динаров — мало.
— Тридцать динаров — аванс. Дальше — доля с производства. Каждый самострел, который мы продадим…
— Продадим? — Аваг поднял бровь. — Кому?
— Это мои дела. Ты делаешь — я решаю, куда идёт.
— Я не раб, нойон. Я мастер. Мастер должен знать, для чего работает.
Артём сжал зубы. В Кубинке с Семёнычем было проще: субординация, контракт, зарплата. Здесь — свободный ремесленник, который в любой момент может развернуться и уйти. Уговаривать. Убеждать. Терпеть.
— Хорошо, — сказал он. — Ты хочешь знать — узнаешь. Но сначала — сделай одну вещь. Одну. Покажи, что можешь. И я покажу, зачем.
Аваг смотрел на него долго. Потом — едва заметно — кивнул.
— Одну вещь. Что?
— Пружину. Такую, которая не лопнет на третьей сотне.
Аваг работал иначе, чем Хасан. Тот бил молотом, как дышал, — ритмично, мощно, без пауз. Аваг бил реже, точнее и каждый раз перед ударом замирал на секунду — примерялся. Как хирург перед разрезом.
Первую пружину он сделал за четыре часа. Хасан — за два дня.
Артём взял её, сжал. Отпустил. Витки легли ровно, пружина вернулась в точности в исходное положение. Сжал снова. Двадцать раз. Пятьдесят. Сто.
— Двести выдержит, — сказал Аваг. — Может, триста. Если железо хорошее — пятьсот. Персидское?
— Персидское.
— Тогда пятьсот. Но нужна правильная закалка. Не в воде — в масле. Масло есть?
— Рыбий жир.
Аваг поморщился так, будто ему предложили пить мочу.
— Рыбий жир. Ладно. Воняет, но температура правильная. Давай.
Вторая пружина — в масле, медленная закалка — вышла ещё лучше. Артём проверил: упругость равномерная, никаких слабых мест, поверхность гладкая. Хасан стоял рядом и смотрел одним рабочим глазом. Молчал. Артём видел на его лице сложную гримасу: ревность, обида, и — профессиональный голод. Старик видел, как работает мастер уровнем выше, и хотел научиться, но не мог попросить.
— Хасан, — сказал Артём тихо. — Смотри и запоминай. Аваг покажет — ты повторишь. Мне нужны два кузнеца, не один.
Хасан дёрнул щекой. Не кивнул, не ответил. Но остался стоять, и глаз — рабочий, правый — не отрывался от рук Авага.
На третий день Аваг собрал самострел.
Не из чертежа Артёма — из своего, переделанного. Рама — та же, деревянная, из лодочных досок. Но крепление пружины — паз, как он рисовал. Направляющая — железный желоб, U-образный, выкованный за полтора часа. Спусковой механизм — кулачковый, с такой плавностью хода, что Артём, нажав спуск, не сразу понял, что выстрел произошёл.
Болт ушёл ровно. Тридцать шагов — не двадцать, как у пятой версии Артёма. Тридцать. И точно в связку камыша, которую поставили как мишень.
Второй болт из магазина — подача сработала чисто, без заедания. Тридцать шагов. Левее на ладонь — но в пределах допуска.
Третий — точно в цель.
Тулен стоял рядом. Смотрел. Потом повернулся к Артёму и сказал одно слово:
— Хорошо.
От Тулена это было — как стоячая овация.
Аваг вытер руки тряпкой. Посмотрел на Артёма.
— Одна вещь. Сделал. Теперь — твоя очередь.
Обещание. Я обещал показать, зачем.
Артём кивнул.
— Пойдём.
Он привёл Авага на край островка — туда, где камыши расступались и открывался вид на восточную протоку. Вода блестела на солнце. Вдали — силуэты лодок на главном русле. Русские.
— Видишь ладьи? — спросил Артём.
— Вижу.
— Русские. Три месяца назад они взяли Астрахань. Ханства больше нет. Через год, может два — они поставят крепости по всей Волге. Контроль от Казани до Каспия. Каждый купец, каждый караван, каждый мешок с товаром — через их руки.
Аваг молчал. Слушал.
— Хаджи-Мурад ходит по Волге двадцать лет. Через пять лет он не сможет провезти ни одного слитка железа без русского разрешения. Ты делаешь замки в Дербенте — через десять лет русские придут и туда. Не сегодня, не завтра — но придут. Это — река, которая течёт в одну сторону.
— И что ты предлагаешь? — спросил Аваг. — Остановить реку?
— Нет. Построить плотину.
Аваг посмотрел на него. Без иронии — впервые.
— Слушаю.
— Я контролирую восточную протоку. Единственный свободный путь с Каспия на Волгу. Сейчас это — тропинка в камышах. Я хочу превратить её в крепость. Укреплённую, вооружённую, способную остановить любого, кто попробует войти без разрешения. Не тридцать тысяч — для этого нужно время. Но сотню, две, три — да. Самострелами, ловушками, огнём.
— И порохом, — сказал Аваг.
Артём повернулся к нему.
— Ты знаешь про порох?
— Я из Дербента, нойон. Не из кочевья. В Дербенте порох знают двести лет. Я не пушкарь, но основу понимаю: селитра, сера, уголь. Пропорции — вопрос опыта.
— У тебя есть опыт?
— Мой сосед в Дербенте делал хлопушки для праздников. Я помогал. Не скажу, что знаю тонкости, — но видел, как работает. Как смешивать. Как зернить. Как сушить, чтобы не взорвалось в руках.
Сосед делал хлопушки. Не бомбы, не мины — хлопушки. Но принцип тот же. А тонкости — мои. Пропорции я знаю: 75-15-10, селитра-уголь-сера. Знаю из курса военной химии, который проходил на втором году в НИИ. Самая полезная лекция в моей жизни — и я тогда ещё жаловался, что скучно.
— Аваг, — сказал Артём. — Мне нужны три вещи. Самострелы — десятки, не единицы. Порох — рабочий, стабильный. И ещё одна вещь, которую ты никогда не делал.
— Какая?
Артём присел и нарисовал прутиком на мокром песке. Круг. Внутри — пустота. Стенки — толстые. Сверху — отверстие для фитиля.
— Оболочка. Железная. Полая внутри. Заполняется порохом и мелким железом — обрезками, гвоздями, чем угодно. Фитиль. Поджигаешь, бросаешь — или закапываешь в землю. Взрыв разносит оболочку и всё железо внутри. На двадцать шагов.
Аваг долго смотрел на рисунок.
— Это… — Он замолчал. Потом: — Это не замок.
— Нет. Не замок.
— Это убивает людей.
— Да.
Тишина. Ветер шевелил камыш. Где-то крякала утка.
— Я делал замки, — сказал Аваг медленно. — Тридцать лет. Замки защищают. Запирают двери, сундуки, ворота. Не дают войти тому, кому не нужно. Это… — Он кивнул на рисунок. — Это не защита. Это смерть.
— Это — то, что нужно, чтобы тебе было где делать замки через десять лет.
Аваг не ответил. Смотрел на воду. Артём ждал. Не давил — ждал. Он помнил, как Семёныч в Кубинке три дня думал, прежде чем согласился работать над «Филином». Старик считал дроны подлым оружием — «летает, убивает, и никто не отвечает». Потом согласился. Не потому что передумал — потому что понял: если не он, то кто-то другой. А кто-то другой сделает хуже.
— В Дербенте, — сказал Аваг, не поворачиваясь, — я слышал от купцов. Османы. Султан Сулейман. Он посылает людей на север — смотреть, что происходит на Волге после падения Казани и Астрахани. Торговые агенты, может — шпионы. Не знаю точно. Но турки интересуются.
Османы.
Артём замер. Это было — как щелчок тумблера, включающего целую новую панель на приборной доске. Османская империя. Сулейман Великолепный. Сильнейшая военная держина мира в шестнадцатом веке. И они смотрят сюда.
— Откуда знаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Купец, с которым я пришёл из Дербента, — не Хаджи-Мурад, другой, мелкий. Он видел османского чиновника в Шемахе. Тот расспрашивал про Волгу, про русских, про торговые пути. Может — ничего. Может — нет.
Может — нет. Исторически — Османская империя действительно пыталась влезть в Поволжье. Астраханский поход 1569 года — попытка прорыть канал между Доном и Волгой, ударить по русским с юга. Пятнадцать лет отсюда. Но подготовка — разведка, агенты, контакты — начинается раньше. Начинается сейчас.
Это — не мой масштаб. Пока. Но знать надо.
— Спасибо, — сказал Артём. — Это полезно. Расскажешь подробнее — потом, когда будет время.
Аваг кивнул. Потом — всё ещё глядя на воду:
— Я сделаю твои пружины. И желоба. И… оболочки.
— Почему?
Аваг повернулся. Лицо — жёсткое, замкнутое, но глаза — живые. Злые.
— Потому что я видел, что русские сделали с Казанью. Мой двоюродный брат жил там. Торговал кожей. У него было четверо детей. Теперь у него ничего. Он пришёл в Дербент пешком, босой, зимой. Младшая дочь умерла по дороге.
Тишина.
— Ты делаешь это не ради денег, — сказал Артём.
— Деньги — тоже. Но не только.
Он повернулся к кузне и пошёл обратно. На полпути остановился.
— Нойон. Одно условие.
— Какое?
— Старик. Хасан. Он грубый, упрямый, полуслепой. Но руки у него хорошие. Я буду его учить. Но если он начнёт спорить — я ему врежу. Предупреди.
Артём почти улыбнулся.
— Предупрежу.
Неделю они работали втроём: Аваг, Хасан и Артём. Кузня на тайном островке стучала с рассвета до темноты — молоты, клещи, шипение закаливаемого металла в рыбьем жире. Пять пудов нового железа — привезённого Хаджи-Мурадом — лежали штабелем у наковальни. Восемьдесят килограммов возможностей.
Аваг и Хасан ненавидели друг друга с первого дня.
Аваг считал Хасана деревенщиной, который не умеет держать молот. Хасан считал Авага выскочкой, который лезет со своими порядками в чужую кузню. Они спорили — по-тюркски, с вкраплениями армянского и татарского мата, — о температуре закалки, об угле наклона молота, о толщине заготовок. На второй день Хасан швырнул клещи в стену и ушёл. Артём нашёл его на берегу, сидящего спиной к кузне, злого и обиженного.
— Он говорит, я не умею калить, — буркнул Хасан. — Я. Тридцать лет у наковальни.
— Ты умеешь калить подковы, — сказал Артём. — Пружины — другое. Он это знает лучше тебя. Это — факт, не оскорбление.
— Факт, — повторил Хасан, как ругательство.
— Хасан. Мне нужны вы оба. Ты знаешь железо. Он знает механизмы. Вместе — вы сделаете то, что по одному не сможете. Я не прошу вас дружить. Я прошу работать.
Кузнец молчал, ковыряя грязь. Потом встал и пошёл обратно. Без слов. На следующий день они снова спорили — но уже тише, и к вечеру Хасан повторил авагову технику закалки в масле. Молча. Без вопросов. Получилось с третьего раза.
Аваг посмотрел на результат, хмыкнул и сказал:
— Неплохо. Для деревенщины.
Хасан чуть не ударил его молотом. Артём встал между ними.
Производство, тем не менее, шло.
Четвёртый пружинный самострел — по чертежу Авага — вышел на четвёртый день. Пятый — на шестой. Желоба-направляющие армянин ковал серийно — одинаковые, как из-под станка, по четыре в день. Хасан делал пружины — по авагову методу, с масляной закалкой, процент брака упал до одной из пяти.
К концу недели у Артёма было семь пружинных самострелов. Не прототипов — рабочих, надёжных, калиброванных.
Семь. Двадцать один болт в магазинах. Три залпа по семь — двадцать один человек на земле за двенадцать секунд. Если не промахнутся.
Если.
На восьмой день Аваг показал Артёму порох.
Селитру он нашёл сам — в отходах от скота, в старых навозных кучах за основным лагерем. Грязная, серая, воняющая. Аваг промыл её, перекристаллизовал в глиняном горшке, высушил на солнце. Серу — привёз с собой из Дербента, фунт, в кожаном мешочке. Уголь — пережёг из камышовых стеблей, мелкий, лёгкий.
— Смотри, — сказал он.
На плоском камне — горка серого порошка. Щепотка. Аваг поднёс тлеющую лучину.
Вспышка. Не взрыв — яркая, белая, мгновенная вспышка с облаком едкого дыма. Артём отшатнулся — рефлекторно, хотя знал, что будет. Глаза заслезились.
— Слабый, — сказал Аваг. — Селитра грязная. Пропорции — на глаз. Для хлопушки сойдёт. Для оружия — нет.
— 75-15-10, — сказал Артём.
— Что?
— Пропорции. По весу. Семьдесят пять частей селитры, пятнадцать — угля, десять — серы. И зернение — порошок нужно смочить, скатать в зёрна, высушить. Порошок горит медленно. Зёрна — взрываются.
Аваг смотрел на него. Долго. Очень долго.
— Откуда?
— Из книги.
— Из книги, — повторил Аваг. Третий кузнец, третий раз. — Нойон, я знаю людей, которые всю жизнь работают с порохом. Они не знают точных пропорций — подбирают опытом, теряя пальцы. А ты — из книги. Из какой книги?
— Из той, которую ты не читал.
Аваг не отступил.
— Ты — не тот, за кого себя выдаёшь.
— Я — тот, кто платит тебе тридцать динаров и даёт работу. Этого достаточно?
— Нет.
— Тогда — вопрос доверия. Ты доверяешь мне или нет? Я не прошу верить. Я прошу смотреть. Пропорции — правильные или нет? Проверь.
Пауза. Аваг посмотрел на горку порошка. На свои руки. На Артёма.
— Проверю, — сказал он. — И если ты прав…
— Тогда мы поговорим об оболочках.
Аваг проверял три дня. Менял пропорции, пробовал разные — записывал результаты палочками на куске кожи (грамотный — на фарси и армянском). На четвёртый день пришёл к Артёму с выражением лица, которое Артём запомнил навсегда: смесь злости, восхищения и страха.
— 75-15-10 — лучшее. Ты был прав. Зернение — ты тоже прав, зёрна горят вдвое быстрее порошка. Кто бы ни написал твою книгу — он знал больше любого пушкаря, которого я встречал.
— Хорошо. Сколько можешь сделать?
— Зависит от селитры. Той дряни, что из навоза, — мало, и чистить долго. Если бы была готовая, чистая, хотя бы десять фунтов…
— Фарид, — сказал Артём. — Фарид может достать в городе. На базаре. Селитру продают — для выделки кож.
— Не чистую.
— Чище, чем навозная.
Аваг кивнул.
— Десять фунтов селитры — это три-четыре фунта готового пороха. Хватит на… — Он посмотрел на рисунок оболочки, который Артём оставил в кузне. — На две. Может, три, если маленькие.
Три пороховых заряда в железной оболочке. Три гранаты. Или три мины.
Мало. Катастрофически мало. Но — начало. Прототип. Доказательство концепции. Как «Филин-1» в Кубинке — уродливый, ненадёжный, летал двенадцать минут. Но летал.
— Делай, — сказал Артём. — Порох — первый приоритет. Оболочки — второй. Самострелы — Хасан доделает без тебя, он уже может.
— Может, — согласился Аваг, и в его голосе — впервые — не было пренебрежения. — Для деревенщины — очень даже может.
Вечером Артём сидел на краю островка, свесив ноги в воду. Протока несла мусор, листья, отражения первых звёзд. Комары звенели, но он привык — или тело Тимура привыкло, разницы уже не было.
Тулен подошёл, сел рядом. Молча. Минуту они слушали воду.
— Аваг, — сказал Тулен.
— Что с ним?
— Он задаёт вопросы. Людям. Спрашивает, откуда ты знаешь то, что знаешь. Спрашивал Хасана — тот послал его. Спрашивал Арслана — тот промолчал. Спрашивал Бату — Бату сказал: «Нойон знает, и хватит.»
— И?
— Пока — ничего. Но он не дурак, Тимур. Он понимает, что ты — не тот, кем кажешься. И он — не из наших. Он пришлый. Если решит, что ты — шайтан или одержимый…
— То что?
— То может уйти. Или хуже — рассказать. Хаджи-Мураду. Русским. Кому угодно.
Артём молчал. Тулен был прав. Аваг — не Хасан, который ворчит, но делает. Не Тулен, который идёт за результатом. Аваг — свободный мастер с собственной головой и собственными принципами. Он пришёл за деньгами и работой, а нашёл нойона, который знает пропорции пороха и рисует оружие, которого не существует. Вопросы — неизбежны. Ответы — невозможны.
Правда — нельзя. Ложь — не поверит. Полуправда — единственный вариант.
— Я поговорю с ним, — сказал Артём.
— Когда?
— Когда он сделает первую оболочку. Тогда он будет слишком глубоко, чтобы уйти.
Тулен хмыкнул.
— Ты его привязываешь. Как коня. Шаг за шагом — подальше от калитки.
— Я его привязываю знанием. Когда он увидит, что его руками создано оружие, которого нет ни у кого, — он не уйдёт. Не потому что боится. Потому что мастер не бросает свою лучшую работу.
— А если ошибёшься?
Артём посмотрел на воду. Тёмную, спокойную, несущую звёзды.
— Тогда у нас будет ещё одна проблема. Добавим в список.
Тулен фыркнул — почти смешок.
Тишина. Плеск воды. Далёкий стук молота — Хасан работал, несмотря на темноту. Старик не спал, пока не выбивал дневную норму пружин. Четыре в день. Каждый день. Одним глазом, в свете масляного светильника.
— Тулен, — сказал Артём. — Дозоры на восточной протоке. Всё тихо?
— Тихо. Русские патрулируют западный фарватер и среднюю. К нам не суются. Пока.
— Саид?
— Рыбаки видели его позавчера. На средней, с русской лодкой. Ходит вдоль берега, показывает.
— К восточной подходил?
— Нет. Но, Тимур… средняя протока на севере сужается. В одном месте — полверсты до нашего островка. Если Саид посмотрит в ту сторону…
— Он не увидит ничего. Кузню мы замаскировали, дым идёт через камышовый фильтр. С воды — ничего. Со средней — тем более.
— А звук?
Артём замер. Звук. Молот по наковальне. Хасан бьёт сейчас — и звук идёт через воду, через камыши, по ночному воздуху. Далеко ли?
— Проверим, — сказал он.
На следующее утро Артём и Бату сели в лодку и прошли по средней протоке — той, что ближе всего к тайному островку. Остановились в полуверсте. Слушали.
Тишина. Ветер, птицы, плеск.
— Ничего, — сказал Бату.
— Подожди.
Пять минут. Десять. Потом — далёкий, едва слышный металлический стук. Тук. Тук. Тук.
Бату поднял голову.
— Это…
— Хасан, — сказал Артём.
Звук был слабый — на грани слышимости, можно принять за дятла или стук лодки о камень. Но если знать, что слушаешь…
— Саид знает, — сказал Бату. — Он слышал Хасана сто раз. Узнает звук.
Артём закрыл глаза. Ещё одна проблема. Ещё один зазор в конструкции, который он не предусмотрел. Звук.
В Кубинке шумоизоляция испытательного бокса стоила четыре миллиона рублей и состояла из шести слоёв специального материала. Здесь — камыш и вода. Отличная звукоизоляция по местным стандартам. Недостаточная для параноика из будущего.
— Хасан будет ковать только днём, — сказал Артём. — Когда ветер с юга — он глушит звук. Ночью — никакой работы. И нужен второй фильтр: камышовые стенки вокруг кузни, двойные, с зазором. Звук гасится при прохождении через слои.
— Это ещё день работы.
— Значит — день работы.
Бату посмотрел на него. Потом на протоку, на камыши, на невидимый островок, где Хасан бил молотом, не зная, что его слышно.
— Тимур, — сказал он. — Можно вопрос?
— Давай.
— Ты боишься?
Артём повернулся. Бату — плечистый, молчаливый скептик, который на совете спрашивал «мы идём воевать или на базар?» — смотрел на него без вызова. Честно спрашивал.
— Да, — сказал Артём. — Каждый день.
Бату кивнул. Как будто услышал то, что хотел. Как будто правильный ответ был именно этот — не «нет», не «воин не боится». А — да. Боюсь. И делаю.
Они погребли обратно в молчании.
На берегу тайного островка, на мокром песке, Артём увидел свежий рисунок — Аваг нарисовал углём на камне. Оболочка. Круглая, с утолщёнными стенками, с отверстием для фитиля. Рядом — размеры, помеченные армянскими цифрами.
Под рисунком — одно слово, написанное по-тюркски корявым почерком мастера, привыкшего к другому алфавиту:
«Готов.»