Глава 70
Утро в дельте начиналось с рыбы.
Не с котла Зулейхи, не с молота Авага — с рыбаков. Они уходили ещё в темноте, когда лагерь спал и звёзды стояли низко, и возвращались когда солнце только поднималось над камышами — тихие, мокрые, с лодками полными того что ночь дала.
Артём видел это впервые по-настоящему.
Раньше — знал, понимал, учитывал в цифрах. Сколько рыбаков, сколько лодок, сколько улова в день. Цифры были правильными. Но цифры не передавали то как Ильдус причаливает к берегу — бесшумно, веслом от дна, — и как его помощник Саттар прыгает с лодки в воду по колено и тянет нос на берег, и как они оба молчат при этом, потому что на рыбалке всегда молчат, это не договорённость а просто так.
Артём стоял у берега и смотрел.
Сети разворачивались тяжёлыми серебряными волнами — рыба трепетала, блестела, казалась живым металлом. Сазан крупный, жирный, в ладонь толщиной — таких Зулейха солила в кадках. Судак — длинный, с зеленоватой спиной — шёл на балык. Осётр — редкость теперь, Ильдус говорил что раньше было больше, — лежал отдельно, осторожно, потому что такой не каждый день.
— Хороший улов, — сказал Артём.
Ильдус посмотрел на него — с той усталостью которая бывает у людей пришедших с ночной работы, когда глаза ещё там, в тёмной воде, а тело уже здесь.
— Терпимый, — сказал он. — В прошлую пятницу лучше было.
— Что значит терпимый?
— Вот. — Ильдус показал на сеть. — Килограммов семьдесят, может восемьдесят. На котёл хватит, на засолку немного останется. Но осётр один — это мало. Осётр — икра, а икра — деньги.
— Где ловить больше осётра?
— Глубже. Южнее. — Ильдус мотнул головой в сторону открытой воды. — Там есть места. Но там уже другие воды — туда надо разрешения или смелости.
— Чьи воды?
— Ничьи. Но ничьи воды всегда чьи-то, если знаешь кого спросить. — Он поднял осётра — тот извивался, живой ещё, сильный, — держал за хвост, смотрел на него с тем выражением которое бывает у рыбаков: не жалость, не жестокость, просто принятие. — Хотел бы ты, бек, чтобы я ходил туда?
— Хотел бы. Если безопасно.
— Ничего безопасного нет в открытой воде. Но я хожу туда раньше. До тебя, до лагеря. — Он опустил осётра в деревянный ящик. — Дай мне Мансура и ещё двоих. Трёх лодки. Буду ходить через день.
— Договорились.
Ильдус кивнул — деловито, без лишнего — и пошёл разматывать сети.
Саттар рядом чистил рыбу — быстро, ловко, нож мелькал, потроха летели в отдельное ведро. Он что-то пел — негромко, себе, что-то ногайское, ритмичное, в такт движению ножа. Потроха шли к Бибигуль — она давно объяснила что рыбьи внутренности в правильном сочетании с травами лечат три болезни которые она перечислила и которые Артём не запомнил. Рыбьи хребты — к Зулейхе, на уху. Шкура — к Авагу, он что-то делал с ней, Артём не спрашивал.
Ничего не выбрасывалось.
Это тоже было кодексом — не написанным, просто так сложилось, потому что в дельте зимой каждая вещь имеет цену.
* * *
После берега Артём пошёл к строящемуся дому.
Ибрагим был уже там — конечно, он всегда был там раньше всех. Ходил вокруг четвёртой стены, которую начали вчера, трогал углы руками, смотрел на кладку придирчиво, с тем профессиональным недовольством которое означает что работа хорошая, просто он видит где могла бы быть лучше.
С ним работали четверо — двое из старой общины, двое из Нурмат-агинской. Месили глину с соломой в деревянном корыте, носили кирпичи-сырцы, клали.
— Ибрагим, — сказал Артём.
— Не мешай, — сказал Ибрагим не оборачиваясь.
— Я не мешаю. Смотрю.
— Смотри молча.
Артём смотрел молча.
Стена шла — медленно, слой за слоем. Саман — глина, солома, вода в правильной пропорции которую Ибрагим знал откуда-то, не объяснял откуда. Говорил: отец показал, деду отец показал, это старое знание, оно в руках живёт, не в словах. Кирпичи укладывались со смещением — каждый ряд перевязывал предыдущий, чтобы швы не совпадали, чтобы стена была монолитом.
Один из молодых — невысокий, с Нурмат-агинской общины, Артём знал его как Бахыт — клал неправильно. Угол выходил чуть косым, Артём видел это с трёх шагов.
Ибрагим увидел раньше.
Подошёл — молча, взял кирпич из рук Бахыта, положил правильно, отступил. Снова взял — снова показал. Не объяснял. Просто делал руками.
Бахыт смотрел. Потом попробовал сам.
— Лучше, — сказал Ибрагим. Единственное слово. И пошёл дальше.
Артём смотрел на это и думал про третье правило кодекса: мастер учит. Каждый мастер берёт ученика. Ибрагим не знал что это называется правило — он просто делал так потому что иначе не умел. Знание в руках, не в словах.
— Когда закончишь? — спросил Артём.
— Когда закончу, — сказал Ибрагим.
— Примерно.
— Примерно — не моё слово. — Он наконец обернулся. — Если работать правильно — через две недели стены. Потом крыша. Крышу надо обсуждать отдельно — что кладём, как держим. Это другой разговор.
— Хорошо. Когда готов — приходи.
— Приду, — сказал Ибрагим. И вернулся к своей стене.
* * *
Школа начиналась в полдень.
Аделя так решила в первый год — утром дети нужны дома, помочь матерям, принести воды, накормить младших. Полдень — их время. После трёх часов — снова домой.
Артём редко заходил на уроки. Не потому что неинтересно — просто не хотел мешать. Но сегодня прошёл мимо навеса и услышал голоса и остановился.
Аделя стояла у доски — деревянной, выструганной Ибрагимом, покрытой рыбьим клеем. Мел — кусок известняка — рисовала на ней буквы. Не татарские, не арабские — числа. Цифры. Большие, чёткие.
Детей было двенадцать. Разного возраста — от Заремы, которой шесть, до Алимбека, которому почти тринадцать и которому скоро нужно решать идти ли к Тулену учиться или оставаться у Авага. Они сидели на кошмах, кто с берестой и палочкой, кто просто смотрел.
— Смотрите, — говорила Аделя. — Если у нас три лодки и в каждой по пять рыбаков — сколько рыбаков всего?
— Пятнадцать! — крикнула Зарема — первая, как всегда.
— Правильно. А если в каждой лодке поймали по двадцать рыб — сколько рыб всего?
Зарема открыла рот — и замолчала. Считала. Губы шевелились.
— Шестьдесят, — сказал Алимбек — спокойно, без торжества.
— Правильно. — Аделя написала на доске. — Вот как это выглядит. Три на двадцать — шестьдесят.
— Зачем это знать? — спросил мальчик которого Артём не знал по имени — новенький, пришёл с последней общиной.
— Зачем? — Аделя повернулась к нему. — Ты хочешь торговать когда вырастешь?
Мальчик пожал плечами — может.
— Тогда тебе нужно знать. Купец который не считает — теряет деньги. Купец который считает — зарабатывает. — Она посмотрела на весь класс. — А если хочешь строить — тоже нужно. Ибрагим считает кирпичи и глину. Если не считает — стена падает. — Пауза. — Если хочешь лечить — Бибигуль считает травы. Если не считает — лечение становится ядом.
Мальчик думал.
— А если просто рыбачить?
— Тогда ты считаешь сети. И рыбу. И знаешь сколько твоя семья съест зимой и сколько продашь.
Мальчик кивнул — принял.
Артём смотрел на это из-за угла навеса и думал про школу которой не было когда он пришёл. Про детей которые росли здесь — не просто в лагере, в системе. Которые слышали про три записи и двойной учёт не как правило, а как воздух — так оно и должно быть, так всегда было, как иначе.
Это были первые люди которые не помнили дельты до кодекса.
* * *
После школы он нашёл Бибигуль.
Старуха сидела у своей юрты и разбирала травы — раскладывала по пучкам, нюхала, что-то выбрасывала, что-то убирала в холщовые мешочки. Перед ней на рогожке — десятки пучков, каждый своим запахом, и запахи эти мешались в один сложный, резкий, живой.
Рядом сидел Бахыт — тот самый, с кладки. Смотрел на травы с тем видом человека который пытается понять что перед ним и пока не понимает.
— Зачем ты здесь? — спросила Бибигуль у Бахыта — не грубо, просто спросила.
— Хочу учиться, — сказал Бахыт.
— Зачем тебе лечить? Ты строишь.
— У нас в общине не было лекаря. — Он говорил медленно, как говорят когда переводят с одного языка мысли на другой. — Когда мой брат заболел — никто не знал что делать. Он умер. — Пауза. — Я хочу чтобы в следующий раз кто-то знал.
Бибигуль смотрела на него. Потом взяла один из пучков — серовато-зелёный, с острым запахом — и положила перед ним.
— Нюхай, — сказала она.
Он понюхал.
— Что чувствуешь?
— Горькое. Резкое. Немного как лук, но другое.
— Полынь. — Она взяла пучок обратно. — От чего помогает?
— Не знаю.
— Вот с этого начнём. Ты будешь приходить каждый день после кладки. Я буду давать по одной траве. Ты будешь запоминать запах, вид, от чего. — Она смотрела на него строго. — Запоминать — не записывать. Записанное забывается когда листок теряется. Запомненное — нет.
— Хорошо.
— Если пропустишь день — начинаем сначала.
— Не пропущу.
Бибигуль кивнула — принято.
Артём стоял в стороне и слышал этот разговор и думал про третье правило: мастер учит. Бибигуль не говорила про правило. Она просто учила, потому что пришёл человек и спросил. Этого было достаточно.
Фарид вернулся к вечеру.
Приехал с запада — не с протоки, с дороги, значит был не в Астрахани а где-то ещё, или возвращался другим путём. Конь запылённый, сам Фарид усталый, с той особой усталостью которая бывает от долгого напряжения — не от дороги, от осторожности.
Нашёл Артёма у мастерской.
Встал рядом. Огляделся — привычка, проверить кто рядом. Никого рядом не было.
— Нашёл, — сказал он.
— Кого?
— Человека с печатью Посольского приказа. Того который встречался с Мирзой Касымом в чайхане. — Фарид говорил тихо, ровно. — Его зовут Данила Строев. Московский дворянин, служит в Посольском приказе три года. В Астрахани — официально для торговых переговоров.
— Неофициально?
— Неофициально — собирает сведения. О всех крупных торговцах и общинах в дельте. — Фарид помолчал. — Он интересовался не только нами. Я узнал — он говорил с людьми из трёх других поселений. Спрашивал одно и то же: кто держит власть, сколько людей, есть ли оружие, кто торгует с кем.
— Это тот кто послал Мирзу Касыма?
— Думаю да. Но доказать — нет.
Артём думал.
— Строев сейчас в Астрахани?
— Уехал три дня назад. На север. В Москву, наверное.
— Значит то что он собрал — уже идёт в Посольский приказ.
— Да.
— И Звягин приехал с переписью уже зная что здесь.
— Скорее всего.
Артём смотрел на мастерскую. Изнутри — тихо, Аваг закончил на сегодня. Завтра он покажет что-то важное.
— Фарид, — сказал он.
— Да.
— Ты видел Строева?
— Видел. Издалека. Не подходил.
— Он знает тебя в лицо?
— Не должен. — Пауза. — Но не уверен.
— Хорошо. — Артём повернулся. — Ты устал. Иди ешь и спи. Завтра поговорим подробнее.
Фарид не двинулся.
— Ещё одно, — сказал он.
— Что?
— Строев интересовался Аваговой мастерской. Конкретно — пищалями. Спрашивал у одного торговца из Дербента — тот покупал у нас три месяца назад.
— Что спрашивал?
— Как устроены. Можно ли разобрать и собрать. Из каких частей. — Фарид смотрел на него. — Торговец ответил что не знает деталей. Но Строев спрашивал очень конкретно. Как человек который уже что-то знает и хочет подтвердить.
Артём молчал.
— Кто-то рассказал ему про взаимозаменяемые детали, — сказал он наконец.
— Да.
— Кто-то из тех кто видел пищаль изнутри.
— Да.
Они стояли и молчали. Снаружи Берик начинал вечернюю мелодию — медленную, привычную. Зулейха кричала кого-то к ужину. Первый саманный дом стоял тёмной четырёхугольной тенью на фоне закатного неба — три законченные стены и четвёртая начатая.
— Иди есть, — сказал Артём.
Фарид пошёл.
Артём остался стоять у мастерской.
Думал про Якуб-мурзу: те кто понимают что строишь — хотят взять.
Думал про Звягина с его светлыми глазами и тремя годами в Казани.
Думал про Строева который собирал сведения и уехал в Москву.
Думал про кого-то кто рассказал ему про детали пищалей.
Кто-то изнутри, — думал он. — Снова.
Завтра — Аваг покажет что-то важное.
Завтра — надо будет думать кто говорил со Строевым.
Завтра — надо будет думать про ответ Якуб-мурзе.
Берик играл.
Дельта уходила в ночь — живая, тёплая, настоящая.
Артём стоял у мастерской и слушал как она дышит.