Глава 71
Ноябрь в дельте пах льдом которого ещё не было.
Запах приходил с севера — сухой, острый, тот который знают только люди живущие у большой воды: не мороз ещё, но его обещание. Вода в протоке темнела, становилась тяжелее. По утрам у берегов появлялась тонкая корка — к полудню таяла, к следующему утру возвращалась, чуть толще.
Артём стоял на стене в шесть утра и смотрел на дельту сверху.
Снизу — лагерь просыпался. Не весь сразу — слоями, как просыпается всё живое: сначала рыбаки, потом дозорные на смену, потом Зулейха с помощницами, потом мастерская, потом все остальные, потом дети.
Он смотрел и видел.
Видел как это устроено — не в цифрах, а в движении. Люди шли по одним и тем же маршрутам, делали одни и те же вещи, и в этой повторяемости была не монотонность — был ритм. Как в хорошем механизме: каждая деталь знает своё место, и от этого знания — точность.
Аваг бы сказал: это хорошая сборка, — подумал он.
++++
Общая кухня работала в три смены.
Артём спустился со стены и прошёл туда — в большой навес который Ибрагим достроил в октябре: четыре столба, камышовая крыша, под ней два больших очага и один малый. Большие — для котлов, малый — для тандыра.
Зулейха была уже там. И Фатима. И Гюльнара. И Санем — молодая женщина из общины Нурмат-аги, которая пришла осенью с двумя детьми и без мужа и первые три дня не разговаривала ни с кем, а потом как-то оказалась на кухне и как-то осталась. Руки у неё были быстрые, точные — она умела делать тесто из ничего, из одной муки и воды и щепотки соли, и это тесто становилось лепёшками которые не черствели три дня.
Они работали.
Большой котёл — рыбный суп, из вчерашнего улова, с лотосовым корнем и диким луком. Малый котёл — каша из пшена, Фарид привёз пшено ещё в октябре, запаса должно было хватить до весны если расходовать правильно. Тандыр уже горел — Санем кидала лепёшки на раскалённые стенки изнутри, голой рукой, быстро, одним движением — так что Артём каждый раз не мог не смотреть, потому что это выглядело невозможно.
— Не обжигаешься? — спросил он однажды.
— Привыкла, — сказала Санем. И кинула ещё одну.
Запасы хранились в трёх местах.
Первое — основной склад, полуземлянка которую Ибрагим вырыл ещё летом: прохладная, сухая, с земляными стенами которые держали температуру. Там — кадки с солёной рыбой, мешки с зерном, горшки с икрой и мёдом, связки сушёной рыбы под потолком. Всё посчитано, всё записано — Аделя вела реестр, каждую неделю обновляла.
Второе — навес для быстрого доступа: то что нужно сегодня. Лук, чеснок дикий, тмин, соль в деревянном ящике. Масло рыбье в глиняных горшках, плотно закрытых. Свежая рыба — только дневная, к вечеру остаток шёл в засолку.
Третье — Бибигуль. У неё был свой угол, отдельный, и туда не заходили без спроса. Там — её травы, её горшочки, её инструменты. И несколько кадок с особым — Артём не спрашивал что, Бибигуль не объясняла, это было договорённостью.
Зулейха остановилась рядом с Артёмом — на секунду, не прерывая работу, просто встала.
— Муки осталось на три недели, — сказала она.
— Знаю. Фарид везёт в конце месяца.
— Пусть возьмёт больше. Зима будет долгая.
— Откуда знаешь?
— Рыба знает. — Она кивнула в сторону берега. — Ильдус говорит — рыба уходит глубже раньше обычного. Значит вода будет холоднее. Значит зима длиннее.
Артём смотрел на неё.
— Запишу, — сказал он.
— Запиши. — Она уже шла обратно к котлу.
++++
В девять утра Артём пришёл к Авагу.
Армянин ждал — стоял у входа в мастерскую, в фартуке, с тем выражением человека который давно готов показать и рад что наконец можно.
— Заходи, — сказал он.
Внутри мастерской пахло горячим металлом и маслом. Хасан сидел на своём месте — старый, полуслепой, с вечным напильником. Прохор тянул проволоку — поднял голову, кивнул. Гришка собирал замок в углу.
В центре, на широком верстаке, стояло что-то накрытое куском войлока.
Аваг подошёл к верстаку. Снял войлок.
Артём смотрел.
Это была труба. Железная, длиной в локоть, с утолщением у одного конца — казённой части — и сужением у другого. Но не обычная труба пищали. Шире. Значительно шире. И стенки — толще, в палец толщиной, может больше. К казённой части приварена — Артём не сразу понял как, сварка в XVI веке не такая, но Аваг что-то придумал, какое-то крепление — камора. Отдельная камора для заряда.
— Это что? — спросил Артём.
— Это, — сказал Аваг, — маленькая пушка.
Тишина в мастерской. Прохор перестал тянуть проволоку. Гришка положил замок.
— Маленькая, — сказал Аваг, — потому что большую я один не сделаю. Металла нет, людей нет, опыта нет. Но эта — работает. Я проверял. Один раз, ночью, в камышах. — Он посмотрел на Артёма прямо. — Картечь. Сорок шагов. Разлёт — шагов десять в ширину.
Артём смотрел на трубу.
— Сколько человек нужно для обслуживания?
— Двое. Один заряжает, один наводит и поджигает. Перезарядка — долго, минуты три. Но первый выстрел…
— Первый выстрел решает бой в воротах, — сказал Артём.
— Да.
Он взял трубу в руки — тяжёлая, килограммов восемь, может десять. Холодная. Гладкая снаружи, с лёгкими следами работы — Аваг шлифовал.
— Сколько можешь сделать за зиму?
Аваг думал.
— Три. Может четыре. Если Прохор будет помогать с трубами — четыре. Металл — нужен хороший. Хаджи-Мурад должен привезти.
— Привезёт. — Артём поставил трубу обратно. — Аваг. Это важная вещь.
— Я знаю.
— Никто кроме нас не должен знать что здесь есть.
Аваг посмотрел на него — долго, с тем своим особым прищуром.
— Кто-то уже знает, — сказал он тихо.
Артём замер.
— Откуда?
— Потому что три недели назад, когда я испытывал первую трубу в камышах — там был кто-то. Я слышал шаги. Подумал — зверь. Потом нашёл следы. Не звериные.
— Ты мне не сказал.
— Сказал бы раньше — ты бы лежал в юрте и злился. Теперь — стоишь и думаешь. Лучше?
Артём смотрел на него.
— Лучше, — сказал он.
+++
Он вышел из мастерской и пошёл к строительству.
Но не к дому Ибрагима — к другому месту. Туда, где три недели назад поставил отметку: берег восточной протоки, там где течение сильнее всего, где вода идёт с постоянной скоростью круглый год.
Там лежали заготовки.
Брёвна — четыре толстых, ошкуренных. Доски — нарезанные, просушенные. Железные скобы — Аваг делал их в свободное время, говорил «пригодятся», Артём не объяснял зачем именно.
Юнус стоял рядом — Артём попросил его прийти с утра.
— Смотри, — сказал Артём. Взял уголь, нашёл гладкий камень, начал рисовать. — Вот вал. Горизонтальный, вот здесь, над водой. К нему — лопасти. Вот такие. Вода бьёт в лопасти, вал крутится. От вала — через вот такую передачу — крутится жернов. Или мехи в кузне. Или что угодно.
Юнус смотрел на рисунок.
— Водяное колесо, — сказал он.
— Да.
— Я видел такое. В Персии, давно. — Юнус смотрел на рисунок. — Большое было.
— Наше будет меньше. Но будет. — Артём поднял взгляд. — Сначала — для мехов в кузне. Аваг жалуется что люди устают качать. Если вода будет качать — люди свободны для другого.
— Сложно строить?
— Сложно. Но можно. — Артём убрал уголь. — Мне нужны твои люди. Плотники если есть, иначе — просто сильные и терпеливые.
— Есть двое которые умеют с деревом. Рашид и Бекет. — Юнус думал. — Когда начинаем?
— Сегодня. Прямо сейчас.
Юнус ушёл за людьми.
Артём стоял у берега и смотрел на воду. Протока шла ровно — тёмная, сильная, уверенная. Пять лет эта вода текла мимо и никто не использовал её силу. Просто текла.
Больше нельзя оставлять ничего неиспользованным, — думал он. — Каждый ресурс, каждый человек, каждое течение.
+++
Рашид и Бекет пришли через полчаса.
Рашид — широкоплечий, немногословный, с большими руками которые привыкли к дереву: он смотрел на брёвна так как смотрят на старых знакомых. Бекет — моложе, тонкий, с тем быстрым взглядом который всё замечает. Оба из Нурмат-агинской общины.
Артём объяснял по рисунку. Они слушали молча — не переспрашивали, просто слушали. Потом Рашид взял одно бревно, покатил к воде, проверил как оно лежит поперёк потока. Что-то сказал Бекету по-казахски. Бекет кивнул.
— Можем, — сказал Рашид Артёму. — Но скобы надо иначе. Вот здесь — вот так. — Он показал руками.
— Хорошо. Скажи Авагу — он сделает как надо.
— Сколько времени?
— Сколько нужно. Но хочу до больших морозов.
Рашид смотрел на воду. Потом на брёвна. Потом — куда-то вбок, к тому расчёту который шёл у него внутри и который снаружи не был виден.
— Две недели, — сказал он. — Если погода держит.
— Держи.
Они начали работать.
Артём смотрел как они работают — без суеты, без лишних слов, с той деловитостью которая бывает у людей которые знают что делают и уважают дерево. Рашид орудовал теслом — снимал кору с вала, выглаживал. Бекет размечал лопасти, прикладывал доски, что-то высчитывал на пальцах.
Это было хорошо.
Это было то самое — когда не нужно говорить что делать, потому что люди сами видят.
+++
После колеса — дом Алимбека.
Алимбек — мальчик тринадцати лет которому скоро не нужна школа в том смысле в котором школа нужна детям — пришёл к Артёму сам. Смущался, мял в руках шапку, но пришёл.
— Бек. Я хочу спросить.
— Спрашивай.
— Мой дядя — он строит. У Ибрагима работает. Говорит — скоро начнём дома по всему лагерю. Не один, а много. — Алимбек поднял взгляд. — Можно мой дом первым? Мы в юрте пять человек — мать, три сестры и я. Зимой холодно. Маленькие кашляют.
Артём смотрел на него.
— Ибрагим планирует порядок строительства, — сказал он.
— Я знаю. — Алимбек не опустил взгляд. — Но я спрашиваю тебя. Потому что ты решаешь.
Умный мальчик, — подумал Артём. — Понимает как устроена система. Идёт к тому кто решает.
— Сколько у тебя сестёр?
— Три. Младшей четыре года.
— Как их зовут?
— Гульнара, Айжан, Дина.
— Дина — которая четыре года?
— Да.
Артём думал.
— Поговорю с Ибрагимом, — сказал он. — Не обещаю первый. Но посмотрим.
Алимбек кивнул — коротко, с достоинством. Не благодарил лишнего.
— Ещё одно, — сказал он.
— Что.
— Я хочу к Тулену. Учиться.
— Тебе тринадцать.
— Мансуру было двадцать три когда начал. Я начну раньше — буду лучше.
Артём смотрел на него долго.
— Поговори с Туленом сам, — сказал он. — Если он скажет да — я не против.
Алимбек ушёл — быстро, целеустремлённо, туда где был Тулен.
Артём смотрел ему вслед и думал: это дельта воспитала его. Не я. Дельта.
+++
В обед пришёл Тулен.
Лицо у него было такое, которое Артём не видел раньше — закрытое сильнее обычного. Закрытое так, как закрывают когда новость плохая и надо сначала решить как говорить.
— Что, — сказал Артём.
Тулен сел. Помолчал.
— Я нашёл, — сказал он наконец.
— Кого?
— Того кто рассказал Строеву про пищали. — Пауза — долгая, тяжёлая. — Это Рашид.
Артём замер.
Рашид, — думал он. — Который сейчас у воды, с Бекетом, строит вал для колеса. Который смотрел на брёвна как на старых знакомых.
— Откуда знаешь?
— Тройные записи. Строев был в Астрахани в октябре, в те дни когда Фарид ездил — я проверил. Фарид возил товар. С ним был Рашид — помогал грузить. Рашид был в Астрахани три дня. — Тулен говорил ровно, без эмоций, только факты. — Я спросил у Бекета — не напрямую, через другое. Бекет сказал что Рашид ходил куда-то один, на второй день. Не объяснял куда. Бекет не спрашивал.
— Может случайность.
— Может. — Тулен смотрел на него. — Но я нашёл ещё. У Рашида в вещах — среди инструментов — монета. Серебряная, московская. Новая, нецарапаная. Откуда у плотника из Нурмат-агинской общины московское серебро?
Тишина.
За стеной — звук тесла по дереву. Рашид работал.
Артём думал.
Думал про то как Рашид смотрел на брёвна — с уважением, профессионально. Про то как сказал «можем» и сразу предложил как лучше крепить скобы. Про Алимбека который хочет учиться у Тулена и чьи сёстры кашляют в холодной юрте.
Люди сложные, — думал он. — Рашид — хороший плотник и предатель одновременно. Это не противоречие. Это просто человек в трудных обстоятельствах который сделал плохой выбор.
— Зачем он это сделал? — спросил Артём.
— Не знаю ещё. — Тулен помолчал. — Может деньги. Может угрожали. Может что-то ещё.
— Надо узнать.
— Знаю.
— Но — тихо. Не сейчас, не сегодня. — Артём встал. — Он работает на колесе. Пусть работает. Ночью — разговор. Без людей, только ты и я.
— Хорошо.
— И ещё. — Артём посмотрел на Тулена. — Строев уехал в Москву. Что он рассказал — рассказал. Что можно было предотвратить — не предотвратили. Злиться бессмысленно. — Пауза. — Но нам нужно знать всё что Рашид рассказал. Всё.
Тулен кивнул.
Встал. Пошёл к выходу.
— Тулен, — сказал Артём.
— Да.
— Он не знает что мы знаем?
— Не знает.
— Хорошо. Пусть не знает до ночи.
+++
Вечер пришёл рано — по-ноябрьски, резко, как будто кто-то повернул что-то и свет кончился.
Лагерь переходил в вечерний ритм. Котёл Зулейхи дымил — ужин. Рыбаки чинили сети при свете факелов. Рашид и Бекет закончили на сегодня — вал стоял, первые лопасти намечены, к утру начнут собирать. Рашид шёл к ужину — спокойно, деловито, как человек без тайн.
Артём смотрел на него из-за угла юрты.
Завтра, — думал он. — Завтра всё изменится для него. Сегодня — пусть поест.
Аделя нашла его там.
Подошла — тихо, привычно. Встала рядом.
— Стоишь и думаешь, — сказала она.
— Да.
— О Рашиде.
Он посмотрел на неё. Она не спрашивала — знала. Аделя всегда знала раньше чем он говорил, это было у неё как особое зрение — она видела по тому как он стоит, по тому как держит плечи, по тому как смотрит.
— Тулен рассказал тебе? — спросил он.
— Нет. Я сама посмотрела в записях после того как Тулен что-то искал. — Она помолчала. — Я тоже нашла московское серебро. Другим путём. — Пауза. — Я не говорила тебе потому что сначала хотела убедиться.
Артём смотрел на неё.
— Ты убедилась.
— Да.
— И молчала.
— Недолго. С сегодняшнего утра.
Они стояли рядом и смотрели как Рашид берёт миску у Зулейхи и идёт к бревну у костра. Садится. Ест.
— Что ты чувствуешь? — спросила Аделя.
— Что именно?
— К нему. — Она кивнула в сторону Рашида.
Артём думал честно.
— Ничего хорошего, — сказал он. — Но и ничего простого. — Пауза. — Он хороший плотник. Он видит дерево. Это редко.
— И предатель.
— И предатель. — Артём смотрел на Рашида. — Хочу понять почему. Прежде чем что-то решить.
Аделя молчала.
— Ты думаешь — важно почему? — спросила она.
— Да.
— Потому что если угрожали — это одно. Если продал за деньги — другое. Если просто испугался — третье.
— Именно.
Она стояла рядом — плечо к плечу, почти, не совсем. Близко. Он чувствовал тепло — несмотря на ноябрьский холод, несмотря на ветер с протоки.
— Тимур, — сказала она.
— Да.
— Ты помнишь тот первый вечер у протоки? Осень, ты взял мою руку.
— Помню.
— Мне тогда показалось — ты хотел что-то сказать. Не сказал.
Артём молчал.
— Я жду, — сказала она просто. Не с претензией — просто говорила правду. — Не срочно. Но жду.
Он повернулся к ней.
Смотрел на её лицо в вечернем свете — тёмные глаза, прядь выбившаяся из-под платка, та точность черт которую он когда-то сравнил с чертежом и сразу устыдился. Не чертёж. Просто — лицо. Её лицо. Которое он знал уже несколько лет и всё равно видел каждый раз как первый.
— Я знаю, — сказал он.
— И?
— И… — Он искал слова — те которые будут правдой, не умными, не правильными, именно правдой. — Я привык думать системами. Структурами. Я вижу задачу — ищу решение. Вижу проблему — ищу метод. — Пауза. — А ты — не задача. И не проблема. И метода нет. Это меня… затрудняет.
Аделя смотрела на него.
Потом — медленно, почти незаметно — улыбнулась. Не широко. Тем краем, который она давала редко и который был настоящим.
— Это самое честное что ты мне говорил, — сказала она.
— Знаю.
— Это достаточно пока.
Она не взяла его руку. Не шагнула ближе. Просто стояла рядом — плечо к плечу, ноябрьский воздух между ними, Рашид у костра с миской, Берик где-то начинал вечернюю мелодию, лагерь переходил в ночь.
Достаточно пока.
Но не навсегда.
+++
В полночь Тулен привёл Рашида.
Тот пришёл сам — когда Тулен сказал «бек хочет говорить», просто встал и пошёл. Без вопросов. И по этому «без вопросов» Артём понял: знал что придут. Ждал.
Сели у огня — трое. Рашид смотрел в угли.
— Расскажи, — сказал Артём.
Рашид поднял взгляд.
— Я думал — ты убьёшь меня.
— Может убью. Зависит от того что расскажешь.
Рашид смотрел на него. В лице у него не было страха — была усталость. Та усталость которая бывает у человека который долго нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.
— Мой сын, — сказал он. — В Астрахани. Ему двенадцать лет, живёт с матерью. Мы разошлись до того как я пришёл сюда. — Пауза. — Строев нашёл их. Сказал: скажешь нам про пищали — мальчик в порядке. Не скажешь — мальчик исчезнет. — Он говорил ровно, без интонации. — Я рассказал.
Тишина.
Огонь потрескивал. Снаружи — ветер с протоки.
— Почему не пришёл ко мне? — спросил Артём.
— Потому что ты не можешь защитить его в Астрахани. — Рашид смотрел на него прямо. — Ты здесь. Строев там. Что бы ты сделал?
Артём молчал. Потому что Рашид был прав.
— Что ты рассказал?
— Как устроены детали. Что взаимозаменяемые. Общий принцип — не точные размеры, их я не знаю. — Рашид помолчал. — И где испытывали в ночь. Я случайно слышал звук и пошёл посмотреть. Тоже рассказал.
— Всё?
— Всё.
Артём думал.
Думал про мальчика двенадцати лет в Астрахани. Про Рашида который смотрел на брёвна с уважением и предложил как лучше крепить скобы. Про кодекс — предательство, изгнание навсегда.
— Как зовут мальчика? — спросил он.
Рашид не ожидал этого вопроса.
— Адиль.
— Фарид едет в Астрахань в конце месяца, — сказал Артём. — Он найдёт Адиля. Заберёт его сюда. — Пауза. — Ты останешься здесь пока он не вернётся. Не уйдёшь, не напишешь никому. Когда Адиль здесь — мы поговорим про остальное.
Рашид смотрел на него.
— Почему? — спросил он. Тихо. — Почему ты это делаешь?
— Потому что четвёртое правило, — сказал Артём. — «Если кто-то не вернулся к утру — ищи.» Адиль не вернулся к своему отцу. Значит — ищи.
Рашид смотрел на угли.
Долго.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Тулен вывел его.
Артём сидел один у огня.
Думал про Строева который уехал в Москву с информацией о пищалях. Про Якуб-мурзу который ждёт ответа до весны. Про Звягина с его переписью и тремя годами в Казани. Про водяное колесо которое Рашид и Бекет начнут собирать завтра утром.
Думал про Аделю — про «это достаточно пока».
Думал про Адиля которому двенадцать лет и которого надо найти.
За стеной юрты ноябрьский ветер нёс запах льда которого ещё не было.
Дельта спала.
Артём сидел у огня и думал.
Врагов становилось больше.
Дельта строилась быстрее.
Между этими двумя вещами — его работа.