Глава 78
Письмо Черемисинову Артём писал три раза.
Первое выбросил. Слишком официальное, похожее на донесение вассала сюзерену. Второе — выбросил после третьей строчки, потому что почувствовал в нём страх, а страх в письме читается даже через бересту. Третье — написал за полчаса, не останавливаясь, коротко.
Воевода. Девлет-Гирей вышел зимой — ты уже знаешь. Его разведчики были в дельте три дня назад. Они считали посты. Я пишу не чтобы просить помощи — чтобы ты знал: я буду стоять у восточной протоки. Через меня войско не пройдёт без боя. Это не обещание тебе — это моё решение для своих людей. Если это полезно — хорошо. Кара-Тимур.
Перечитал. Взял угол бересты, помял, разровнял.
Отдал Мансуру — тот уходил в Астрахань с товаром через два часа.
* * *
Утро было морозным и тихим.
Артём пошёл к берегу — туда где Ильдус и Саттар готовили лодки к зимней рыбалке. Лодки зимой ходили иначе: осторожнее, ближе к берегу, с шестами на случай если лёд подведёт. Саттар красил борта горячей смолой — чёрной и вязкой, этот запах в дельте означал работу и защиту одновременно. Кисть у него была самодельная — пучок конского волоса, привязанный к палке.
— Как плечо? — спросил Артём.
— Держит, — сказал Саттар, не отрываясь от работы. — Бибигуль говорит ещё месяц — и совсем.
— Хорошо.
— Слышал, крымцы идут?
— Слышал.
— И?
Артём смотрел на его простое и загорелое лицо, с морщинами от воды и ветра. Саттар не спрашивал из страха. Спрашивал как человек который хочет понять что делать руками завтра.
— Работай, — сказал Артём. — Лодки нужны.
Саттар кивнул — принял как полный ответ — и вернулся к смоле.
Ильдус сидел в стороне и чинил сеть. Поднял взгляд.
— Тимур-бек. Там, на южном острове — я видел следы. Вчера. Не рыбацкие.
— Сколько человек?
— Двое, может трое. Пришли с воды, ушли с воды. Смотрели на лагерь с дальнего берега. — Он говорил спокойно, как говорят о погоде — просто факт, просто информация.
— Скажи Тулену.
— Уже сказал. Тулен послал двоих смотреть.
— Хорошо. — Артём помолчал. — Ильдус. Если будет плохо — ты уйдёшь с семьёй?
Ильдус перестал чинить сеть. Посмотрел на Артёма долгим взглядом — тем которым рыбаки смотрят на горизонт: не ища конкретного, просто читая.
— Куда уходить? — сказал он наконец. — Это мой берег. Я здесь сети ставил до тебя. Буду ставить после.
— После — хорошо, — сказал Артём.
— Вот и я говорю.
* * *
Бибигуль ждала его у лечебницы.
Лечебница — это громкое слово для того что было: одна юрта, при ней навес для трав, рядом — маленький склад для инструмента и горшков. Но внутри был порядок такой что любая настоящая лечебница позавидовала бы — всё на своих местах, всё подписано бирками которые Аделя делала из бересты, всё продумано. Бибигуль не объясняла как это устроено — просто устроила и всё.
Она ждала с видом человека у которого есть что сказать и который решил не откладывать.
— Садись.
Он сел — на чурбан у входа. Она осмотрела плечо — молча, быстро, привычно. Покивала своим мыслям.
— Хорошо. Ещё две недели — и снимем повязку. — Она убрала руки. — Это не то зачем звала.
— Знаю.
— Люди боятся. — Она говорила прямо — не как утешение, не как обвинение, как диагноз. — Не все. Многие держатся. Но те кто слабее — они уже начинают думать. Я вижу по ночам — кто не спит, кто приходит с «болью в животе» которой нет.
— Что делаешь?
— Говорю с ними. — Она усмехнулась — коротко, одним краем. — Я знахарка. Говорить с людьми — тоже лечение.
— Что говоришь?
— Что страх — это правильно. Страх — живой. Кто боится — тот думает. Кто не боится — тот не думает, и это хуже. — Пауза. — И говорю что здесь есть Тулен и есть пушки и есть стена и есть кодекс. Что это не магия — но это не ничего.
— Помогает?
— Помогает что я говорю это сама. — Она посмотрела на него. — Если бы ты говорил — люди думали бы что бек успокаивает. Когда говорю я — знают что я не умею успокаивать зря.
Артём смотрел на неё.
— Бибигуль. Ты боишься?
Она подумала — по-настоящему, не для приличия.
— Боюсь, — сказала она. — Но мне восемьдесят лет. Я столько всего боялась что устала бояться сильно. — Она встала. — Иди работай.
* * *
В мастерской Аваг заканчивал четвёртую пушку.
Она лежала на верстаке — тяжёлая, тёмная, с той особой плотностью хорошего металла которую чувствуешь даже взглядом. Прохор стоял рядом и ждал — Аваг заканчивал обработку казённой части, каждое движение напильника выверенное, без лишнего.
Артём вошёл — остановился у двери.
Смотрел.
Аваг не поднял головы. Прохор кивнул.
В мастерской было тепло — мехи работали, огонь горел в горне. Запах металла и угля и масла которым смазывали инструмент. Хасан сидел в своём углу — полуслепой, с вечным напильником, делал что-то мелкое, что-то из тех вещей которые требуют пальцев а не глаз.
— Аваг, — сказал Артём.
— Сейчас.
Ещё три движения напильника. Аваг отложил, взял тряпку, вытер руки.
— Готово, — сказал он. Не с гордостью — просто сообщил факт.
— Хорошо. — Артём подошёл. Взял пушку — обеими руками, почувствовал вес. — Аваг. Ты знаешь что идут.
— Знаю.
— Мы поставим у восточного прохода. Две здесь, две — у северного берега.
— Хорошо. — Аваг смотрел на него. — Но четыре пушки не удержат сорок тысяч.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Чтобы они знали что мы есть. — Артём поставил пушку обратно. — Чтобы проход через нас стоил им дороже чем в обход.
Аваг думал.
— Это математика, — сказал он наконец.
— Да.
— Разумная математика. — Он взял пушку, начал нести к стене. — Ставь где скажешь. Я покажу людям как заряжать.
* * *
Аделя застала его за письмом.
Второе письмо — не Черемисинову, Якуб-мурзе. Это давалось труднее. Черемисинову можно было написать прямо — там были понятные правила. Якуб-мурза — другое. Там каждое слово могло быть истолковано двояко, и двоякость была опасной.
Аделя вошла тихо, поставила чай рядом не спрашивая, села на кошму у стены. Взяла бересту с записями — свою, всегда с собой.
Они сидели молча.
Это была их особая тишина — не пустая, не неловкая. Рабочая. Каждый делал своё, в одном пространстве, и это было лучше чем делать по отдельности.
Артём написал ещё строчку. Остановился. Зачеркнул.
— Как написать человеку «я не твой враг но я не твой союзник»? — спросил он.
Аделя подняла взгляд.
— Это Якуб-мурзе?
— Да.
Она думала — по-настоящему, не для вида.
— Напиши ему про протоку, — сказала она наконец. — Не про союз и не про войну. Напиши что восточная протока открыта для торговых судов и закрыта для военных. Это не ответ на его предложение — это описание факта. Он сам поймёт.
Артём смотрел на неё.
— Это умно.
— Это точно. — Она вернулась к своим записям. — Умно и точно — не одно и то же.
Он написал так как она сказала. Перечитал — да, это работало. Не союз, не отказ. Факт. Купец может пройти. Войско — нет. Пусть сам решает что с этим делать.
— Аделя.
— Да.
— Я обещал тебе нормальные слова.
Она отложила бересту. Посмотрела на него — спокойно, без нетерпения, но по-настоящему.
— Помню.
— Я думал об этом. Долго думал — как инженер, то есть плохо. — Он помолчал. — Потом понял что думать не надо. Надо просто сказать.
— Тогда скажи.
Он смотрел на неё.
На её лицо в свете декабрьского утра — не вечернего, не янтарного светильника, а просто дневного, ровного, через войлок. В этом свете не было романтики как таковой — было что-то лучше. Обычность. Человек которого видишь каждый день и хочешь видеть каждый следующий.
— Я хочу чтобы ты была рядом, — сказал он. — Не как помощница. Не как тот кто ведёт записи. Рядом — это другое слово. Ты знаешь что я имею в виду.
— Знаю, — сказала она.
— И?
Аделя смотрела на него долго. В лице у неё было что-то что он видел редко — не спокойствие, не точность, а что-то живое, немного уязвимое, то которое обычно прятала за прямым взглядом и ровным голосом.
— Я тоже хочу, — сказала она.
Просто. Без украшений.
Он почти засмеялся — от неожиданной лёгкости, от того что пять лет держал в себе что-то тяжёлое и оно вдруг оказалось лёгким.
— Вот и всё, — сказал он.
— Вот и всё, — согласилась она. — Пиши письмо.
Он писал.
Она вернулась к записям.
Они сидели в одной юрте в декабрьское утро, каждый делал своё, и за войлоком лагерь жил обычной жизнью — Ильдус шёл с сетями, Гришка нёс что-то из мастерской, Зарема со звонкими голосами других детей бежала к навесу школы, Ибрагим ходил вокруг домов второго ряда и что-то бурчал.
Через несколько недель придёт войско.
Сейчас — была тишина и работа и чай который Аделя поставила не спрашивая.
Артём писал Якуб-мурзе про протоку.
Думал что «вот и всё» — это на самом деле начало.
* * *
Вечером он собрал своих.
Не всех — тех кто принимал решения: Тулен, Аваг, Юнус, Фарид, Ильдус. Аделя — тоже, потому что она была не помощницей и не просто своей, а человеком которому нужно знать всё.
Сидели у огня в его юрте. Артём говорил коротко — рассказал про письма, про разведчиков на южном острове, про то как ставить пушки.
Потом сказал главное:
— Мы не воюем с сорока тысячами. Это невозможно и не нужно. Наша задача — показать что мы есть. Что через нас дороже чем в обход. Что если Девлет-Гирей захочет взять дельту — это будет стоить. — Он смотрел на каждого по очереди. — Остальное решит Черемисинов. Это его работа. Наша работа — стоять у своего берега.
Тулен кивнул — без слов.
Аваг смотрел на огонь.
Юнус спросил:
— А если они всё равно придут?
— Тогда держимся пока не договоримся, — сказал Артём. — Я написал Якуб-мурзе. Он умный человек. Умный человек понимает что живая дельта полезнее сожжённой.
— Ты веришь в это?
— Я в это рассчитываю, — поправил Артём. — Верить и рассчитывать — разные слова.
Юнус думал.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Расходились по одному. Последней у выхода задержалась Аделя — обернулась.
— Тимур.
— Да.
— Ты сказал правильно. «Рассчитывать» — это честнее.
— Знаю.
— И всё равно страшно?
— И всё равно страшно, — согласился он.
Она ушла.
Артём сидел у огня один. Смотрел на угли — красные, медленно темнеющие, из тех что держат тепло долго после того как перестают светить.
Через несколько недель — войско, — думал он. — Сегодня — этот огонь. Аделя сказала «я тоже хочу». Рашид скалывает лёд рядом с сыном. Мать Алимбека просыпается ночью и радуется что не холодно. Зарема ест рыбную котлету и говорит «ещё».
Всё это — одновременно. Одно не отменяет другого.
Наверное так и живут. Не до войны или после. А внутри неё.
Огонь догорал. Артём не хотел гасить угольки и ждал пока они сами потухнут.
За стеной юрты дельта спала под декабрьскими звёздами, и протока шла подо льдом, и где-то в степи шло войско, и всё это было правдой одновременно. Уголь потемнел. Артём лёг и закрыл глаза.
Арка «Выбор» завершена.