Глава 8
Лето пришло в дельту как удар — внезапно, тяжело, безжалостно. Воздух загустел, пропитался влагой и запахом гниющего камыша. Комары — весной бывшие неприятностью — превратились в проклятие: чёрные тучи висели над водой от заката до рассвета, и нукеры спали, обмазавшись рыбьим жиром, от которого воняли так, что кони шарахались.
Артём не замечал. У него не было времени замечать.
Три месяца. Июнь, июль, август 1554-го. Девяносто дней, в которые он пытался впихнуть работу, на которую в нормальных условиях ушли бы годы. Дервиш-Али сидел на троне, русский гарнизон стоял в крепости, Исмаил-бий получал свою дань — мир, тишина, стабильность. Окно возможностей, которое могло захлопнуться в любой момент.
Строй, пока не стреляют.
Первыми пришли ремесленники.
Не десять семей, как Артём просил через Нурали, — шесть. Исмаил-бий расщедрился наполовину: три семьи кузнецов из ногайских стойбищ (плохих кузнецов — умевших чинить, но не создавать), две семьи плотников и одна — кожевника. Двадцать семь человек, считая женщин и детей. Они пришли пешком, с тощими ослами, гружёнными скарбом, и встали на берегу основного лагеря, оглядываясь с выражением людей, которых продали.
Их и продали. Исмаил отправил тех, кого не жалко: бедных, безземельных, бесполезных. Подарок, о потере которого не заплачешь.
Артём стоял перед ними и видел — страх, усталость, голод. Дети — трое, мал мала меньше — цеплялись за юбки матерей. Один из плотников — старик с трясущимися руками — сел прямо в грязь и закрыл глаза.
Это — твои люди. Не воины, не ресурс. Люди. Которых нужно кормить, поить, размещать, лечить.
В Кубинке персонал отдела состоял из двенадцати человек. Двенадцать инженеров с зарплатой, медстраховкой и столовой. Я жаловался, что не справляюсь с управлением. Сейчас — девяносто человек. Без медстраховки. Без столовой. Без зарплаты.
— Тулен, — сказал он. — Размести их. Основной лагерь, южная сторона. Юрты…
— Юрт нет.
— Шалаши. Камыш, кожа, что найдётся. Еда — из общего котла. Завтра — каждый покажет, что умеет.
Тулен кивнул и ушёл. Артём остался стоять, глядя на этих людей — тощих, грязных, напуганных, — и думал о том, что империи строятся не из железа. Из людей. А люди — хрупкий материал.
Айша-ханум появилась рядом — бесшумно, как всегда.
— Женщины боятся, — сказала она тихо. — Дети голодные. Если ты хочешь, чтобы они работали, — сначала накорми. И поговори с жёнами. Не с мужьями — с жёнами. Они решают, останется семья или сбежит ночью.
— Ты поговоришь?
— Я уже говорю.
Она ушла — к женщинам, к детям, к котлам, — и Артём подумал, что без неё он давно бы потерял половину улуса. Нойон командует воинами. Мать нойона — держит всё остальное.
Проверка ремесленников заняла два дня. Результат — как Артём и ожидал — был смешанным.
Кузнецы: один — бесполезен, не мог выковать ровный гвоздь. Двое — средние, способные повторять простые операции по указке. Ни один не годился Хасану в подмётки, не говоря уже об Аваге.
Плотники: старик с трясущимися руками оказался лучшим. Звали Ибрагим, ему было шестьдесят с лишним, руки тряслись от старости, но когда он брал инструмент — тряска прекращалась, как по волшебству. Тридцать лет строил лодки на Волге. Знал дерево, как Хасан знал железо, — по запаху, по звуку, по текстуре.
— Мне нужны рамы, — сказал Артём, показав ему самострел. — Деревянные. Крепкие. Одинаковые.
Ибрагим долго разглядывал конструкцию, щупал доски, дёргал крепления. Потом сказал:
— Дерево — дрянь. Лодочное — тяжёлое, раскалывается вдоль волокна. Для рам нужен дуб. Или ясень.
— Дуба нет. Ясеня нет. Есть это.
— Тогда — клеить. Три слоя, волокна крест-накрест. Рыбий клей. Будет легче и не расколется.
Фанера. Старик изобрёл фанеру. Или — знал принцип, просто не называл его так.
— Сделай одну раму. Покажи.
Ибрагим сделал за два дня. Рама вышла легче лодочной на треть и — Артём проверил — не раскалывалась при ударе. Клеёное дерево, три слоя, рыбий клей. Грубо, но работало.
— Ибрагим, — сказал Артём. — Ты теперь делаешь только рамы. Ничего другого. Столько, сколько сможешь.
Старик посмотрел на него трясущимися руками и неподвижными глазами.
— Рамы — для чего?
— Для оружия.
— Какого оружия?
— Того, которое убьёт тех, кто заберёт у тебя следующий дом.
Ибрагим молчал. Потом кивнул — один раз, коротко — и ушёл к верстаку.
К концу июня Артём имел производство.
Не фабрику — смешно даже сравнивать. Но систему: Ибрагим и второй плотник делали рамы — по одной в день. Хасан ковал пружины и болты — по шаблону, с калибровкой. Два новых кузнеца подтягивали заготовки, раздували мехи, помогали на подхвате. Аваг собирал механизмы и — отдельно, в дальнем углу островка, за двойной камышовой стенкой — работал с порохом.
Фарид привёз десять фунтов селитры из города — грязной, для кожевенного дела. Аваг чистил её два дня, матерясь на трёх языках. Выход — четыре фунта годной. Плюс навозная, которую добывали из-под скотных загонов основного лагеря. Грязная работа: женщины собирали навоз, складывали в ямы, заливали водой, ждали, процеживали. Медленно. Вонюче. Необходимо.
Первая оболочка — железная граната — вышла в начале июля.
Аваг принёс её Артёму, держа обеими руками, как новорождённого. Железный шар, размером с кулак, с неровными стенками и дыркой для фитиля. Тяжёлый — фунта два. Внутри — пустота, которую нужно заполнить порохом и обрезками.
— Красивая, — сказал Артём.
— Уродливая, — поправил Аваг. — Стенки разной толщины. Шов — вот тут, видишь? — слабый. Если порох сильный, разорвёт по шву. Если слабый — не разорвёт вообще. Нужно пробовать.
— Пробуем.
Они ушли на дальний край дельты — Артём, Аваг, Тулен и Арслан, на двух лодках, с гранатой, обёрнутой в три слоя кожи. Нашли пустой островок — плоский, голый, без камыша. Расстояние от лагеря — достаточное, чтобы взрыв не услышали. Если он вообще будет — взрыв.
Аваг заполнил оболочку: порох — две горсти зернёного, — поверх — мелкие железные обрезки, обрубки гвоздей, кусочки проволоки. Фитиль — тряпичный, пропитанный селитряным раствором, медленный. Заткнул отверстие глиной, оставив кончик фитиля снаружи.
— Отойдите, — сказал Аваг. Руки не дрожали. Голос — ровный. Но Артём видел: на виске армянина билась жилка. Быстро. — Далеко отойдите.
Они отошли на сорок шагов. Аваг поставил гранату на землю, поджёг фитиль от кремня, и — быстро, но не бегом — пошёл к ним.
Фитиль горел. Тонкая струйка дыма поднималась в неподвижный воздух.
Секунда. Две. Пять.
Долго. Фитиль слишком длинный. В бою — нет пяти секунд. Нужно короче. Или другой механизм подж—
Взрыв.
Не грохот — хлопок. Громкий, резкий, как удар молота по пустому котлу. Облако серого дыма. Комья земли и что-то ещё — мелкое, быстрое — хлестнуло по камышу в двадцати шагах от эпицентра.
Артём подождал, пока дым рассеется, и подошёл. На месте гранаты — ямка в ладонь глубиной. Осколки оболочки — мелкие, неровные — разбросаны вокруг. Один — длинный, с острым краем — воткнулся в землю в пятнадцати шагах. Другой — совсем маленький — долетел до двадцати двух. Артём шагами измерил.
Тулен стоял рядом, смотрел на ямку. На осколки. На дымящуюся землю.
— Двадцать два шага, — сказал Артём.
— Я видел, — сказал Тулен.
— Этот — слабый. Первый. Стенки неровные, порох грязный, заряд маленький. Если сделать правильно — тридцать шагов. Сорок. С железными обрезками внутри — каждый осколок как стрела.
Тулен присел, поднял кусок оболочки. Повертел в пальцах. Железо было горячим — он перехватил и держал двумя пальцами за край.
— Сколько таких можешь сделать?
— Зависит от селитры. С тем, что есть, — пять-шесть. Если Фарид привезёт ещё — десять. Пятнадцать.
Тулен положил осколок обратно и посмотрел на Артёма. В его глазах было что-то, чего Артём раньше не видел. Не страх — Тулен мало чего боялся. Не восхищение — он был слишком практичен. Что-то третье. Осознание, может быть. Понимание того, что изменилось — не сегодня, а давно, с первого дня, когда нойон проснулся другим человеком, — и что пути назад нет.
— Закопать на тропах? — спросил Тулен.
— На тропах. На бродах. На подходах к лагерю. Везде, где может пройти враг.
— Какой враг?
— Любой.
Аваг стоял поодаль, скрестив руки на груди. Смотрел не на ямку — на Артёма.
— Нойон, — сказал он. — Одно замечание.
— Говори.
— Фитиль — дрянь. Пять секунд — в бою это вечность. Быстрее — ненадёжно, может погаснуть. Нужен другой способ.
— Какой?
— Не знаю. Пока. Но подумаю.
Ударный взрыватель. Капсюль. Вот что нужно — гремучая ртуть, детонатор, который срабатывает от удара. Но гремучая ртуть — это ртуть и азотная кислота, которых здесь нет и не будет. Нужен другой путь. Или — фитиль, но доработанный.
— Подумай, — сказал Артём. — У тебя есть время.
— Сколько?
— Не знаю. Может, много. Может, мало.
Август. Жара стояла такая, что железо обжигало руки, если оставить на солнце. Вода в протоках зацвела — зелёная, вонючая, от неё болели животы. Трое детей из семей ремесленников слегли с лихорадкой. Одного — мальчика трёх лет, сына кожевника — не спасли. Он умер на четвёртый день, тихо, ночью, как задутая свеча.
Артём стоял на похоронах — мусульманских, быстрых, мулла Юсуф читал суру — и смотрел на мать, которая не плакала. Как Айша-ханум — из тех женщин, что разучились. Она стояла прямая, сухая, с лицом, из которого ушло всё живое, и смотрела, как маленькое тело опускают в землю.
Ты привёл этих людей сюда. Ты — причина, по которой этот мальчик умер в дельте, а не в стойбище, где была чистая вода и степной ветер вместо болотной гнили.
Нет. Его прислал Исмаил, ты не просил детей. Ты просил ремесленников.
А ремесленники — это семьи. А семьи — это дети. Ты это знал.
Он подошёл к кожевнику после похорон. Мужик — молчаливый, тёмный, с руками, навсегда окрашенными дубильными растворами — стоял у свежей могилы и смотрел в землю.
— Мне жаль, — сказал Артём.
Кожевник не поднял головы.
— Мне нужна чистая вода, — сказал Артём. — Для всего лагеря. Колодец. Ты знаешь, как искать воду?
Кожевник поднял голову. Красные глаза, пустые.
— Мой отец знал.
— Научи моих людей. Мне нужен колодец — здесь, на высоком месте, подальше от протоки. Чистая вода. Чтобы больше никто не болел.
Кожевник смотрел на него. Потом — медленно, как человек, который заново учится двигаться — кивнул.
Колодец вырыли за четыре дня. Вода пошла на глубине полутора саженей — мутная сначала, потом прозрачная, холодная, без болотного привкуса. Артём попробовал первым. Чистая. Живая.
Больше никто не болел.
К началу сентября Артём подвёл итоги. Не в голове — на куске кожи, тем же корявым тюркским почерком, который постепенно становился ровнее.
Люди: 93 человека (38 воинов, 27 ремесленников с семьями, остальные — женщины и дети из старого улуса). Из 38 воинов — 20 обучены по новой тактике (засады, отход, стрельба из самострелов). Остальные 18 — конные, по-старому, лук и сабля.
Оружие: 12 пружинных самострелов (7 с магазинами, 5 одиночных). 180 калиброванных болтов. 3 пороховых заряда в оболочках (гранаты). Запас пороха — 2 фунта (мало). Сабли, луки, копья — стандартное.
Укрепления: тайный островок — кузня, мастерская, склад. Основной лагерь — для вида. Двойной камышовый фильтр на кузне (звукоизоляция). 14 растяжек на тропах (самострельные). 2 самострела на входах в тайный лагерь.
Торговля: восточная протока — контроль. Три каравана за лето (Хаджи-Мурад + 2 новых купца). Десятина — 32 динара серебром за сезон. Плюс железо, порох, материалы.
Союзники: Хаджи-Мурад (торговый), Исмаил-бий (считает нас своими), Фарид (связной в городе).
Артём смотрел на список и видел — много. Для трёх месяцев — невероятно много. Для того, что ждало впереди — ничтожно мало.
Ропот начался в конце августа. Тихий, как всё в степи начинается тихо — шёпот у костров, взгляды, молчание там, где раньше были разговоры.
Артём почувствовал раньше, чем услышал. Нукеры стали медленнее выполнять приказы — не отказывали, но тянули. Работа на островке — перетаскивание железа, заготовка камыша для фильтров, рытьё — шла со скрипом. Люди устали. Люди хотели того, чего хотят все степные воины: набегов, добычи, движения. А вместо этого — ковать, копать, сидеть.
Первым сказал вслух — конечно — Юнус. Тот самый, скуластый, сын погибшего под Казанью. Он сказал это не Артёму, а Бату, у костра, вечером, не зная, что Арслан слышит из-за юрты.
— Мы — воины или рабы? Когда последний раз мы брали добычу? Крымцы — три месяца назад. С тех пор — только работа. Нойон превратил нас в кузнецов. Мой отец умер воином, а я — таскаю камыш. Зачем я пришёл к нему?
Арслан передал Тулену. Тулен — Артёму. Без имён, но Артём понял сразу.
— Сколько думают так же? — спросил он.
— Трудно сказать. Юнус — громче всех. Но за ним — пятеро, может, семеро. Молодые, горячие. Те, кто пришёл после совета — ради добычи, не ради тебя.
— Что предлагаешь?
Тулен помолчал.
— Набег.
— На кого?
— Ногайцы Исмаила перегоняют стада по западному берегу. Мелкие стада, без большой охраны. Если взять два-три десятка коней или голов скота — это добыча. Это движение. Люди успокоятся.
— Ногайцы Исмаила — наши союзники.
— Ты — их шпион, не их друг. Разница. И они грабят наших рыбаков на нижней протоке, когда никто не смотрит. Все знают. Никто не говорит.
Артём закрыл глаза. Думал.
Набег на ногайцев — риск. Исмаил узнает. Потеря «крыши». Но если не дать людям движения — потеряю людей. Юнус уйдёт, и не один. А с ним — пять-семь воинов. Пятая часть боевой силы.
Третий вариант. Не набег на союзников. Набег на тех, кого можно грабить без последствий.
— Ямгурчей, — сказал Артём.
Тулен поднял бровь.
— Ямгурчей бежал. Его люди рассеялись по степи. Мелкие группы — по три, пять, десять человек. Без вождя, без цели. Кто-то ушёл к крымцам, кто-то — на юг, к Каспию. Кто-то — бродит. У них есть кони, оружие, может — серебро из ханской казны, которую Ямгурчей не успел увезти целиком.
Тулен смотрел на него. Медленно начал улыбаться — той кривой, одноуглой улыбкой, которая у него означала: «Мне нравится, но это опасно.»
— Охота на беглецов.
— Охота на беглецов. Юнус возглавит. Десять человек, трёхдневный рейд на юг. Всё, что найдут, — их. Минус десятина в общий котёл.
— Юнус?
— Юнус. Он хочет действия — пусть действует. Если справится — станет десятником. Если нет — проблема решится сама.
Тулен перестал улыбаться.
— Жёстко.
— Да.
— Ладно. Поговорю с ним.
Юнус ушёл на следующее утро. Десять всадников, три дня запаса, луки и сабли. Артём стоял на берегу и смотрел, как они уходят — молодые, злые, голодные. На лице Юнуса — впервые за три месяца — было что-то живое: предвкушение.
Либо вернётся с добычей и станет верным. Либо вернётся ни с чем и будет тихо злиться. Либо не вернётся.
Любой исход — рабочий.
Он подумал это и сразу почувствовал тошноту. Не физическую — моральную. Холодный расчёт, в котором человеческая жизнь — переменная в уравнении. «Любой исход — рабочий.» Это сказал бы генерал. Тот самый, которого он презирал.
Ты и есть генерал, Артём. Уже давно. Просто без погон.
Юнус вернулся на четвёртый день — на день позже, чем планировали.
Артём услышал их раньше, чем увидел: крики, конское ржание, смех. Живые. И — по звуку — не пустые.
Десять всадников, двенадцать заводных коней, четыре тюка на вьюках. И — Артём не сразу поверил — пленные. Трое. Связанные, на верёвке, пешие.
Юнус спешился перед Артёмом — и впервые за всё время, что Артём его знал, посмотрел без вызова. С уважением? Нет, меньше. С признанием: ты знал, что там будет добыча, и ты оказался прав.
— Нашли на второй день, — доложил Юнус. — Мурза Ямгурчея, мелкий. С пятерыми воинами. Прятались в овраге у Каспия. Двоих убили, троих взяли. Кони, оружие, серебро.
— Сколько серебра?
— Восемнадцать динаров. И вот это.
Он вытащил из сумки свёрток — тяжёлый, позвякивающий. Развернул. На тряпке лежала кольчуга — настоящая, мелкого плетения, с медными кольцами по вороту. Дорогая. Ханская работа.
— С мурзы снял, — сказал Юнус. — Хороший доспех. Тебе — подарок. Нойону — лучшее.
Артём взял кольчугу. Тяжёлая — килограммов восемь. Кольца мелкие, плотные. Стрелу удержит, нож — тем более. Пищальную пулю — нет, но это уже другой уровень.
— Спасибо, — сказал он. И, глядя Юнусу в глаза: — Ты — десятник. С сегодняшнего дня. Твои десять — твои. Управляй.
Юнус выпрямился. Кивнул — коротко, по-военному.
— Пленные? — спросил Артём.
— Мурза и двое воинов. Что с ними?
Артём посмотрел на пленных. Связанные, грязные, избитые. Мурза — немолодой, с перебитым носом, в разодранном халате. Двое воинов — молодые, затравленные.
— Мурзу — ко мне. Поговорю. Воинов — развяжите, накормите. Если хотят — пусть присоединяются. Если нет — отпустите.
Юнус моргнул.
— Отпустить?
— Они — беглецы без хозяина. Им некуда идти. Либо пойдут к нам, либо сдохнут в степи. Но пусть выберут сами. Человек, который выбрал — надёжнее того, кого привели на верёвке.
Юнус кивнул — медленнее, чем в первый раз. Задумчиво.
Мурзу звали Касим. Не тот Касим — толмач у русских, — другой, старый, из свиты Ямгурчея, один из тех, кто бежал с ханом и потерялся по дороге. Ямгурчей ушёл на юг — куда именно, Касим не знал. Свита рассыпалась, каждый побежал, куда глаза глядят.
Артём разговаривал с ним в юрте, один на один. Касим сидел на кошме, прижимая ладони к перебитому носу — Юнус приложил, когда мурза попытался бежать.
— Зачем я тебе? — спросил Касим. Голос гнусавый, через опухший нос. — Я — никто. Мурза без хана, без улуса, без коня.
— Ты служил Ямгурчею. Ты знаешь его людей, его связи, его долги. Кто из мурз перешёл к Дервиш-Али, кто бежал в Крым, кто скрывается в степи.
— Что мне за это?
— Жизнь. Кров. Место.
Касим смотрел на него — одним глазом, второй заплыл.
— Я слышал о тебе, — сказал он. — Кара-Тимур, мальчишка из дельты. Говорили — тронулся после болезни, возомнил себя вождём. А потом… перестали говорить. Потому что ты ещё жив, а те, кто смеялся, — уже нет.
— Будешь?
— Буду, — сказал Касим. — Куда мне деваться.
Не лучшая мотивация. Но сойдёт. Человек, которому некуда деваться, — надёжнее того, у кого есть выбор. До тех пор, пока выбор не появится.
Два воина из пленных остались. Третий — Касим — остался тоже, но Артём не считал его воином. Разведчик, информатор, карта ханских связей.
Сорок один клинок. Плюс десять Юнуса. Пятьдесят один. Плюс ремесленники, которые в крайнем случае возьмут копьё. Шестьдесят.
Шестьдесят. Три месяца назад — тридцать восемь. Рост — пятьдесят процентов. Для стартапа — отлично. Для войны — ничто.
Вечером Артём стоял на краю тайного островка и смотрел, как солнце садится за камыши. Красное, тяжёлое, раздавленное горизонтом. Воздух остывал, комары поднимались, первые звёзды проступали на востоке.
Тулен подошёл. Как всегда — молча, с новостями.
— Фарид прислал лодку. Записка.
— Что?
— Дервиш-Али встречался с крымским посланником. Тайно. Ночью, в ханском саду. Фарид знает от слуги, которому платит.
Артём не двинулся. Не удивился. Он ждал этого — знал из истории, что Дервиш-Али предаст Москву. Но одно дело — знать. Другое — получить подтверждение.
— Когда? — спросил он.
— Три дня назад.
— Что обсуждали?
— Фарид не знает. Слуга видел только, что посланник был и что говорили долго.
Дервиш-Али начал торговаться. Через полгода — может, через год — он открыто перейдёт к Крыму. Выгонит русский гарнизон. И тогда Москва пришлёт второй поход. Черемисинов. Астрахань падёт окончательно. Ханство — всё.
И я должен быть готов. К тому моменту — не пятьдесят сабель и дюжина самострелов. Больше. Намного больше.
— Тулен, — сказал он. — Удвой заказ Хаджи-Мураду на следующий караван. Железо, селитра, сера. Всё, что может привезти. И ещё — мне нужны люди. Не ремесленники — воины. Беглые, бездомные, из тех, кому некуда идти. Юнус нашёл троих за один рейд. Значит, их больше. В степи, вдоль Каспия, в разрушенных стойбищах — везде. Собирай.
— На какие деньги?
— На серебро из рейда. На десятину с каравана. На всё, что есть.
— Этого не хватит.
— Значит, будем должны. Хаджи-Мураду, Исмаилу, чёрту лысому — кому угодно. Деньги — потом. Время — сейчас. И его мало.
Тулен помолчал, глядя на закат.
— Сколько?
— Год. Может, меньше.
— До чего?
Артём повернулся к нему. В красном свете заката его лицо — тимуровское, молодое, скуластое — выглядело чужим даже ему самому.
— До того, как всё, что мы знаем, рухнет во второй раз. И на этот раз — мы должны остаться стоять.
Тулен не спросил, откуда Артём знает. Перестал спрашивать давно. Может, решил, что нойон — провидец. Может — что безумец. В степи разница невелика: и за тем, и за другим идут, пока они побеждают.
Последний луч солнца погас. Дельта погрузилась в синие сумерки. Где-то на тайном островке Хасан бил молотом — тихо, глухо, через двойной камышовый фильтр. Аваг, наверное, сидел над порохом, вымеряя пропорции при свете масляной лампы. Ибрагим — спал, трясущимися руками обняв подушку, чтобы завтра снова делать рамы.
Люди. Механизмы. Время. Три переменные одного уравнения.
Строй, пока не стреляют.
Артём вернулся в кузню — проверить, как Хасан закалил вечернюю партию пружин.