Глава 81
Два дня ожидания — это не пустое время.
Артём знал это ещё с полигона в Кубинке: пока ждёшь результата испытания, работаешь с тем что есть. Не потому что терпение, а потому что останавливаться глупо. Мир не ждёт пока ты ждёшь.
Первый день — он провёл у Авага.
Они расставляли пушки.
Это была не быстрая работа — каждая весила столько что нести её нужно было шестеро, медленно, с передышками, по мёрзлой земле которая скользила под ногами. Аваг командовал тихо — не кричал, просто говорил куда, и люди слушались потому что в его голосе было то спокойное знание мастера который видел уже как получается плохо и не хочет повторения.
Первую пушку поставили у восточного прохода — там, где протока между двумя островами сжималась до тридцати шагов и вода темнела, будто в узком горле ей было труднее дышать. Место было слишком хорошим, чтобы в него не поверить: любое судно, идущее с Каспия, должно было пройти здесь, а до середины протоки от берега было меньше двадцати шагов. Картечь в таких местах не промахивается — она просто делает своё дело.
Артём стоял в стороне и смотрел, как Аваг выставляет ствол, не спеша, без единого лишнего движения.
— Угол решает больше, чем кажется, — сказал Аваг, не оборачиваясь. — Выше надо — уйдёт в небо. Ниже — врежется в берег. Надо так, чтобы картечь раскрывалась на высоте человеческого роста, не раньше и не позже.
Он положил ладонь на металл, будто проверял не его температуру, а характер, и чуть повёл ствол в сторону, слушая его тяжесть.
— Тут нет математики на бумаге, — добавил он. — Тут рука должна помнить лучше головы. Как с молотом: не считаешь удар, а чувствуешь, попал ли.
— Испытывал? — спросил Артём.
— Дважды. Ночью. В камышах, — Аваг наконец отступил на шаг и прищурился, глядя вдоль ствола. — Третий раз будет только если придут.
— Не хочешь проверять ещё раз.
— Не хочу. — Он коротко усмехнулся. — Каждый выстрел ест металл. Три раза — уже не новая. Двадцать — можно бросать. Я делал её не для любопытства. Пусть стреляет тогда, когда это действительно нужно.
Через некоторое время появился Прохор — с ведром, ещё тёплым, и по запаху Артём сразу понял, что это не кухня, а уже почти мастерская: жир, зола, что-то густое и терпкое, как старый опыт, который передают без объяснений.
— Бибигуль сказала смазать, — сказал Прохор, ставя ведро на снег. — На жире с золой. Чтобы ржавчина не съела.
Аваг наклонился, понюхал смесь и кивнул так, словно оценил не средство, а человека, который его придумал.
— Умная женщина.
— Всегда была, — отозвался Прохор, и в этих двух словах было больше уважения, чем в длинной похвале.
Они работали молча. Жир ложился на железо тёмной плёнкой, скрывая холодный блеск ствола. Артём смотрел на их руки, на то, как одно простое дело связывает кухню, двор, мастерскую и пушку в одну цепь. Бибигуль, наверное, не произнесла ни одного слова про металл — просто соединила в голове ржавчину, мороз и влажный воздух, а утром передала своё знание через Прохора, как передают соль или огонь.
Артём подумал, что именно так и держатся живые системы: не приказами, а такими вот незаметными переходами от одного человека к другому.
++++
Вторую пушку ставили у северного берега весь день.
Там было сложнее — берег неровный, земля каменистая под тонким слоем мёрзлой почвы, и угол обстрела получался плохой если ставить прямо. Рашид предложил сделать небольшой помост — деревянный, крепкий, чтобы поднять ствол и выровнять угол.
Артём посмотрел на эскиз который Рашид нарисовал прутиком на снегу.
— Хорошо, — сказал он.
Рашид начал строить. Адиль помогал — молча, без слов, просто держал доски пока отец прибивал. Они работали рядом с той тихой неловкостью которая бывает у людей которые ещё не нашли язык после долгой разлуки — есть желание говорить, но слова ещё не нашлись, и пока нет слов — работают руками.
Артём не вмешивался.
К вечеру помост стоял — крепкий, чуть кривой по одному углу, но Аваг посмотрел и сказал: годится. Пушку подняли, закрепили.
Аваг отошёл на двадцать шагов. Смотрел долго.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Рашид выдохнул — не облегчённо, скорее как человек который сделал что мог и принял результат.
++++
Второй день Артём провёл с Аделей и Фаридом.
Они сидели в школьной юрте — той которую Аделя называла «рабочей» потому что здесь у неё были все записи, вся береста, весь архив. Фарид привёз из Астрахани новые сведения — цены на рыбу, на зерно, на соль. Они пересчитывали.
— Если Якуб-мурза согласится — нам нужны запасы которых сейчас нет, — говорил Фарид. — Пятьдесят пудов вяленой рыбы в месяц — это много. У нас сейчас двадцать четыре пуда в запасе. Ещё двадцать шесть — надо либо покупать у рыбаков, либо ускорить засолку.
— Рыбаки из общин дадут? — спросил Артём.
— Дадут если цена хорошая. У Карабая рыбы много — они ловят больше чем едят. — Фарид перелистывал свою бересту. — Но им надо предложить сейчас, до того как ответ от Якуб-мурзы. Иначе не успеем подготовить.
— Значит едешь к Карабаю сегодня?
— Сегодня если хочешь успеть. — Фарид смотрел на него. — Но если Якуб-мурза скажет нет — мы купили рыбу зря.
— Не зря. Нам самим нужны запасы на зиму.
— Нам нужны, но не двадцать шесть пудов лишних.
Артём думал.
— Езди, — сказал он. — Предложи Карабаю цену ниже той что дашь крымцам — пусть чувствует что выгодно. Если Якуб-мурза откажется — продадим Назиму в Астрахань. Назим возьмёт.
— Назим возьмёт, — согласился Фарид. — Но меньше заплатит.
— Значит потеряем немного. — Артём пожал плечами. — Это не катастрофа.
Фарид кивнул — деловито — и стал собираться. У входа остановился.
— Артём-бек. — Редко так называл. — Ты понимаешь что если Якуб-мурза скажет да — мы будем кормить войско которое идёт бить Черемисинова?
— Понимаю.
— И ты с этим… нормально?
Артём смотрел на него.
— Мы кормим людей, — сказал он. — Не воюем за них. Торговцы кормили все армии во всех войнах. Это не предательство — это работа. — Пауза. — Черемисинов понимает это лучше нас.
Фарид думал секунду.
— Хорошо, — сказал он. — Еду к Карабаю.
Ушёл. Аделя смотрела на Артёма — с тем взглядом который умел видеть больше чем сказано.
— Ты сам в это веришь? — спросила она.
— В что именно?
— Что торговцы кормили все армии и это нормально.
Артём помолчал.
— Верю, — сказал он. — Но мне от этого не легче.
— Это правильно, — сказала Аделя. — Когда легко — значит не думаешь.
Они вернулись к цифрам.
++++
На третий день утром у ворот остановился незнакомый всадник. Не из людей Якуб-мурзы — моложе, в кожаной куртке с меховым воротником, с лицом человека, который привык не задерживаться там, где его не ждут. Карим остановил его у въезда, но всадник даже не спешился: только вынул небольшой свёрток в кожаном чехле, передал его в молчании и сразу развернул коня.
Свёрток был лёгкий, но Артём, когда Карим принёс его, почувствовал в руке ту же тяжесть, какую иногда чувствуют от письма, ещё не читая его.
Береста внутри была тонкой, аккуратно подрезанной. Почерк — чужой, твёрдый, прямой, без степенной округлости. Артём развернул лист, прочитал один раз, потом второй, уже медленнее, словно проверяя не смысл, а место, где именно ему сейчас предстоит выбрать.
Он позвал Тулена. Тот пришёл почти сразу.
— Читай.
Тулен взял бересту, склонился над ней, двигая губами, как делал всегда, когда хотел услышать текст не глазами, а внутренним голосом. Потом поднял взгляд.
— Это от Черемисинова, — сказал он.
— Да.
— Он уже знает про Якуб-мурзу.
— Знает.
— И пишет…
Тулен снова посмотрел в текст, будто сам не до конца верил, что такое можно написать прямо и без обхода.
— Это… — Тулен опустил бересту. Смотрел на Артёма. — Это очень хорошо.
— Это очень хорошо, — согласился Артём. — Черемисинов только что дал нам нейтралитет. Официально. Он пишет это сам — значит прикрывает себя: если потом спросят почему не взял дельту, скажет что она нейтральная и выполняла условие.
— Ему выгодно чтобы мы были нейтральными.
— Именно. Если мы нейтральны — Девлет-Гирей не получает фланг. Это важнее чем взять нас под контроль. — Артём убрал бересту. — Теперь если Якуб-мурза скажет да на торговлю — у нас есть и северное прикрытие и южный договор.
Тулен думал.
— Ты это планировал?
— Планировал что Черемисинов думает рационально. — Артём пожал плечами. — Угадал.
++++
Якуб-мурза приехал после обеда.
Снова один. На том же коне — серый в яблоках, с расчёсанной гривой, ухоженный даже в походных условиях. Это тоже говорило: человек который заботится о коне — человек дисциплинированный.
Артём встретил его у ворот.
— Ответ есть, — сказал Якуб-мурза.
— Заходи.
На этот раз Зулейха сделала не шурпу — чай, простые лепёшки, балык. Быстро, деловито: переговоры второго дня не требуют парадной еды, они требуют ясности.
Якуб-мурза сел. Взял пиалу.
— Хан согласен, — сказал он. — Но условия другие.
— Слушаю.
— Треть вперёд — хорошо. Но хан хочет гарантию. Если мы платим — вы даёте. Если задержите — мы берём сами.
— Нет, — сказал Артём.
Якуб-мурза поднял взгляд.
— Нет?
— Если вы берёте сами — это не торговля, это грабёж. За грабёж я воюю. — Артём смотрел на него спокойно. — Гарантия такая: репутация. Я работаю с Хаджи-Мурадом пять лет. Спроси у него платил ли я по договорам. — Пауза. — Других гарантий не даю. Если этого мало — ищи другого поставщика.
Якуб-мурза молчал.
— Хан не привык к таким ответам.
— Хан привык к подданным, — сказал Артём. — Я не подданный. Я торговец. У торговцев другие правила.
Долгая пауза.
За войлочной стеной — лагерь. Молот Авага. Голос Зулейхи. Детский смех откуда-то — Зарема, наверное, она всегда смеялась громче всех.
— Хорошо, — сказал Якуб-мурза наконец. — Без условия о «берём сами». — Он поставил пиалу. — Но есть другое.
— Говори.
— Хан хочет письменный договор. С твоей печатью.
Артём смотрел на него.
— Хан хочет чтобы я подписал договор с Девлет-Гиреем.
— Торговый договор. Не союзный.
— Это разные вещи.
— Для хана — нет. — Якуб-мурза смотрел на него. — Для хана бумага с твоей печатью означает что ты признаёшь его власть над торговыми путями.
— Я не признаю.
— Тогда он не покупает.
Тишина.
Артём думал. Быстро — не потому что торопился, а потому что ответ уже был, надо было только проверить его.
— Договор будет, — сказал он. — Но не с Девлет-Гиреем. С Якуб-мурзой лично. Торговый договор между Кара-Тимуром, нойоном восточной дельты, и Якуб-мурзой, представителем крымских торговых интересов. — Пауза. — Без ханской печати. Без признания власти. Между двумя людьми которые договорились о торговле.
Якуб-мурза смотрел на него долго.
— Ты опять нашёл третий путь.
— Я ищу путь который работает для обоих.
— Хан может не принять такой договор.
— Хан получит еду, — сказал Артём. — Если не примет формально — его дело. Еда придёт всё равно.
Якуб-мурза думал.
Потом — медленно, с тем особым степным достоинством которое не торопится, — кивнул.
— Хорошо. Пиши договор.
++++
Аделя писала договор.
Не потому что Артём не умел — умел. Но её почерк был лучше, точнее, и она умела находить слова которые закрывали все дыры. Артём диктовал, она писала, иногда поправляла — «вот здесь двусмысленно, лучше вот так» — он соглашался.
Получилось двенадцать строчек.
Предмет — рыба вяленая, зерно, соль. Объём — по месяцам. Цена — названа. Способ оплаты — треть вперёд при получении первой партии, остальное при каждой следующей. Срок — три месяца с возможностью продления по взаимному согласию. Подпись и печать — обе стороны.
Аделя перечитала. Нашла одно место — поправила. Перечитала снова.
— Хорошо, — сказала она.
Якуб-мурза читал сам — медленно, внимательно. Артём ждал.
— Здесь написано «по рыночной цене дельты», — сказал Якуб-мурза. — Кто определяет что такое рыночная цена дельты?
— Фарид, — сказал Артём. — Он ведёт торговые записи. Цены проверяются по трём последним сделкам с разными покупателями.
— Я могу проверить эти записи?
— Да.
— Хорошо. — Якуб-мурза ещё раз просмотрел бересту. — Подписываю.
Он взял уголь — Аделя дала, чистый, острый — и поставил свой знак внизу. Не имя — знак, как делают степные люди: три черты и завиток.
Артём поставил тавро дельты — три волны и точка, медная пластина которую Хасан сделал ещё в первый год.
Две подписи. Один договор.
Аделя сделала вторую копию — быстро, пока первая ещё свежая. Третью — для архива.
Якуб-мурза взял свою копию. Убрал за пазуху.
— Первая партия — когда?
— Через три дня. Фарид едет к Карабаю сегодня.
— Хорошо. — Якуб-мурза встал. — Кара-Тимур-бек. — Он смотрел на него с тем выражением которое Артём не мог полностью прочитать — там было уважение и что-то ещё, более личное. — Я воюю тридцать лет. Видел как люди держатся за правила даже когда правила их убивают. И видел как люди предают правила при первом ветре. — Он помолчал. — Ты делаешь что-то другое.
— Что?
— Ты меняешь правила так чтобы они работали для людей, а не люди работали для правил. — Пауза. — Это редко.
Он взял шапку. Пошёл к выходу.
— Якуб-мурза, — сказал Артём.
— Да.
— Берик сыграл тебе мелодию. Ты согласился приехать.
— Да.
— Что в ней было?
Якуб-мурза остановился. Думал секунду.
— В ней было то что есть у всех степных людей, — сказал он. — Расстояние. Тоска по месту которого уже нет или которого ещё нет. — Он чуть помолчал. — У тебя в лагере живёт старик который несёт это в музыке. Такой человек — хороший знак для места.
Вышел.
++++
Вечером Артём собрал всех у большого костра.
Не для объявления — просто собрал. Зулейха принесла чай и остатки дневной еды. Люди сидели — Тулен, Аваг, Фарид который вернулся от Карабая с хорошими новостями, Юнус, Ильдус, Аделя. Берик у своего маленького огня — чуть в стороне, как всегда.
Артём рассказал коротко — что договорились, на каких условиях, что значит.
Тулен слушал молча. Потом спросил:
— Черемисинов знает?
— Напишу ему завтра.
— Он не обрадуется.
— Не обрадуется. Но у него есть письмо к нам о нейтралитете — он сам написал. Ему выгодно чтобы мы были нейтральными и не давали фланг.
— А если Девлет-Гирей спросит почему мы продаём еду его врагу?
— Мы продаём еду всем кто платит. Назиму в Астрахань — продаём. Карабаю — продаём. Хаджи-Мураду — продаём. Это торговля, не политика.
Аваг сказал — в сторону, как будто себе:
— Торговля — это тоже политика.
— Да, — согласился Артём. — Но её легче объяснить.
Ильдус спросил практическое:
— Рыба пойдёт через нашу протоку?
— Через нашу. Фарид организует.
— Значит нам нужно больше лодок для транспортировки.
— Нужно. — Артём посмотрел на него. — Ильдус, сколько нужно?
— Два новых каюка. Верфь потянет за месяц если Рашид поможет.
— Рашид поможет, — сказал Артём.
Рашид, который сидел чуть в стороне с Адилем, кивнул — коротко, без лишних слов.
Адиль смотрел на отца.
Потом — неожиданно, первый раз за все дни — сказал:
— Я тоже могу помочь. С деревом умею.
Все посмотрели на него. Мальчик двенадцати лет, тонкий, с тем взглядом который бывает у детей когда они решились на что-то важное и ждут реакции.
Рашид смотрел на сына.
— Умеешь? — спросил он тихо.
— Ты учил, — сказал Адиль. — Помнишь? Я маленький был. Мы делали полку для мамы.
Рашид молчал секунду. Потом — медленно, с тем выражением которое бывает когда что-то долго сжатое вдруг отпускает:
— Помню.
Никто больше ничего не сказал. Не нужно было.
Берик заиграл — как будто ждал именно этого момента. Не вечернюю мелодию, другую — более тёплую, ту которую играют не про далёкое, а про близкое.
Огонь горел.
Договор лежал в трёх копиях — в архиве Адели, у Якуб-мурзы, у Артёма.
Дельта подписалась впервые — не как подданный, не как зависимый лагерь в камышах. Как сторона.
Это было немного. Это было начало.