Глава 83
Утро началось с запаха хлеба.
Санем поставила тесто с ночи — она всегда так делала когда чувствовала что день будет трудным: занималась заранее, чтобы утром была работа, и работа держала. Тесто подошло к рассвету, и она уже лепила лепёшки у тандыра когда первые рыбаки шли к берегу, и тёплый запах горячего хлеба шёл через весь лагерь.Такой запах желает хорошего дня каждому прохожему.
Артём проснулся от этого запаха.
Лежал минуту и слушал лагерь. Молот Авага не стучал, наверное ещё рано. Ровные шаги дозорного. Негромкий голос Зулейхи уже где-то у котла, она что-то говорила Фатиме. Дети ещё спали.
Нормальное утро, — думал он. — Пока нормальное.
Встал. Оделся и вышел.
Январский мороз был крепким, такой прихватывает нос за первые пять секунд, а когда отпускает, то воздух кажется обжигающе сухим. Белёсое небо над дельтой без солнца, с тем особым зимним светом, который не греет, но показывает всё чётко: каждую камышину, каждый след на снегу, каждый дымок из труб. Пять домов в первом ряду. Из каждого шёл дым. Это было хорошо.
Артём пошёл к берегу. Ильдус ждал его там.
Рыбак стоял у кромки льда и смотрел на протоку с тем выражением которое у него бывало перед долгой рыбалкой. Рядом Саттар, с тремя лодками уже готовыми: вёсла разложены, сети свёрнуты, ледоруб прислонён к борту.
— Идёте? — спросил Артём.
— Идём. — Ильдус не отрывал взгляд от воды. — Лёд вчера чуть подтаял — сегодня мороз его прихватил снова. По средней протоке пойдём, там течение держит открытое.
— Далеко?
— До третьего острова. Там осётр стоит — я позавчера видел подо льдом потёки и пузыри, рыба подходила к трещинам дышать.
— Иди. Нам нужна рыба.
— Да, нам нужна рыба, — повторил Ильдус — не передразнивая, а подтверждая. — Это правда.
Они оттолкнулись от берега. Три лодки пошли по протоке — тихо, в утреннем тумане который ещё не рассеялся. Артём смотрел пока не скрылись.
Подошёл Мансур — с поста, со сменой.
— Ночь тихая была? — спросил Артём.
— Тихая. — Мансур потирал руки — холод всё-таки. — Только один раз слышал что-то на южном берегу. Зверь, наверное.
— Угу.
— Я проверил. Следов нет.
— Понял, Мансур!
Мансур пошёл к котлу погреться и поесть. Потом заслуженный сон. Артём смотрел ему в спину и думал что Мансур за этот год стал другим. Не другим человеком, а другим воином. Теперь он проверяет следы когда не уверен, кто докладывает точно, кто не преувеличивает и не преуменьшает.
Это тоже дельта сделала, — думал он. — Или он сам. Или вместе.
Завтрак у общего котла был шумным.
Много людей пришло одновременно, как будто это праздничный день, хотя была обычная смена дозорных с красными от мороза щеками, плюс рыбаки которые ещё не ушли и топтались у лодок, перебрасываясь татарскими словами о льде. Потом прибежали дети, их тонкие голоса пробивались сквозь пар от котла, требуя добавки. Зулейха ловко разливала суп, как работают опытные люди: черпак входит в котёл наклонно, зачерпывает с глубины где гуще и рыба ещё держит форму, выходит не капая, только пара взлетает столбом, оседая на её платке белыми каплями. Каждому вкусная порция, детям поменьше, чтобы не обожглись, Гришке наливает двойную порцию, он подмигнул, принимая миску, и она чуть улыбнулась краем губ, не отрываясь от дела.
Суп был из вяленой рыбы с пшеном. Эту рыбу Ильдус засушил давно, а принёс в столовую позавчера, жёсткая на вид, но в бульоне она оживала, отдавая соль и вкус реки. Артём взял миску и сел на своё место: на бревно у огня, то самое, с которого был виден и котёл и ворота. Зулейха поворачивается к Фатиме с тихим советом, Мансур машет кому-то рукой, дети толпятся у края, вытягивая шеи. Ел медленно, чтобы чувствовать каждую ложку ухи: рыба была солёной, с хрустом волокон, пшено мягким, впитавшим жир, бульон — прозрачным с желтоватым оттенком от топлёного жира, где плавали мелкие пузырьки. Рядом Гришка устроился, с двойной, он всегда брал так и никто не возражал потому что работал за двоих: его ложка стучала по мискам ритмично, как молоток по дереву.
— Слышал что Санем новый соус придумала? — сказал он, не отрываясь от миски, жуя с тем чавканьем которое выдаёт голод после ночи на посту.
— Нет. Какой? — Артём отхлебнул бульон, обжигаясь слегка.
— Из кислого молока и тёртого хрена. — Гришка поморщился и одновременно кивнул — сложное выражение, брови сдвинуты, рот кривится в усмешке. — Странное. Но к рыбе — хорошо, жжёт в носу, как самогон.
— Хрен где взяла?
— Говорит — нашла у северного берега под снегом. Там дикий растёт, корни толстые, как мои пальцы. — Гришка доел половину ухи, вытирая рот рукавом тулупа. — Бибигуль одобрила. Говорит — от хрена теплеет изнутри, кровь гонит. Зимой полезно, а то все как сонные мухи.
Артём подумал что попробует завтра. Подумал также что Санем за последние месяцы превратилась из молчаливой женщины которая лишь держала тесто в руках в человека который экспериментирует, пробует, предлагает: вчера сушёные яблоки в кашу добавила, кислинку дали. Это тоже была система, когда есть место и безопасность, люди начинают делать больше чем минимум, выдумывают, спорят о вкусе у костра, предлагают идеи и не боятся их реализовать.
— Гришка, — сказал он.
— М?
— Сегодня — проверь пищали. Все. По одной, каждую отдельно. Спуск, замок, ствол.
— Я вчера проверял.
— И сегодня проверь.
Гришка посмотрел на него и всё понял по тону голоса Артёма.
— Хорошо.
+ + + +
Около полудня все услышали какой-то звук.
Артём стоял у мастерской и разговаривал с Рашидом про вторые лодки. Они нужны были для поставок. Рашид чертил что-то на доске, объяснял конструкцию борта. Артём слушал.
Звук пришёл с юга.
Сначала один. Издалека, похожий на то как ударом ломается лёд на реке весной. Потом ещё. И ещё. И потом они слились в один непрерывный далёкий гром, такой который слышишь не ушами, а грудью. Тяжелый звук начинает вибрировать в воздухе. Рашид перестал чертить.
Они оба молчали.
— Пушки? — спросил Рашид.
— Да.
— Астрахань?
— Да.
Звук шёл с оттуда, где разместился лагерь Девлет-Гирея. Теперь лагерь стал другим. Теперь он стрелял.
Артём стоял и слушал. Думал про Черемисинова — который три дня назад закрыл ворота. Который знал что это случится. Который написал: «дельта нейтральная, держись».
— Сколько до Астрахани? — спросил Рашид.
— От нас — верст сорок. Может пятьдесят*
— И мы слышим.
Лагерь замер — не весь, но многие остановились. Кто-то вышел из юрты. Зулейха стояла у котла и смотрела туда где ничего не видно, только небо и камыши, но звук шёл оттуда. Гришка появился у мастерской с пищалью в руках.
Аделя вышла из школьной юрты. Дети столпились за ней у входа и тоже смотрели. Аделя что-то сказала тихо и дети вернулись внутрь. Она осталась стоять.
Тулен беззвучно подошёл к Артёму.
— Начали, — сказал он.
— Я вижу. Все видят.
— Посты держат.
— Знаю.
Они стояли и слушали далёкий гром.
Он не прекращался три часа.
За это время лагерь сделал удивительную вещь: привык. Не перестал слышать, нет. Полностью принял звук как часть этого дня и продолжил. Зулейха вернулась к котлу. Ибрагим вернулся к своей стене, там была трещина которую надо было замазать до вечера пока не подморозило. Санем пекла лепёшки. Аделя провела урок и Артём слышал её голос из школьной юрты, объясняющий что-то про числа.
Только дети изредка выглядывали. Прислушивались, потом возвращались.
Берик не играл. Он сидел у своего маленького костра и молчал. Держал домбру на коленях, не касался струн. Молча сидел и слушал далёкий гром, лицо у него было закрытым, из-за того что он помнил другую войну. Артём подошёл и сел рядом и спросил:
— Ты воевал? — спросил Артём наконец.
— Давно, — сказал Берик. — Молодым. — Не хочу вспоминать про такое.
— Хорошо.
— Плохо было. — Берик смотрел на домбру. — И страшно. Больно тоже. Потом стало бессмысленно. Люди убивали других людей за то, что тем сказали другие люди. — Он провёл пальцем по струнам. — После я перестал воевать. Я ушёл. Хотя если честно, убежал.
— Куда?
— Туда куда ноги несли. Потом сюда. — Берик наконец поднял взгляд. — Здесь я первый раз за много лет снова играю по-настоящему. Не для заработка. Мне правда этого хочется.
— Почему здесь?
Берик думал секунду.
— Потому что здесь слушают, — сказал он с улыбкой. — Не все. Но те кто слушают — им нравится. Правда Гришка слушает и говорит «странная, но интересная музыка» — это лучшая рецензия которую я получал. — Краем рта. — Якуб-мурза приехал потому что услышал мелодию. Это тоже хорошо.
Далёкий гром стал тише. Потом замолк. Спустя минут пятнадцать снова несколько ударов. Потом тишина.
— Закончили? — спросил Берик.
— На сегодня, наверное.
Берик коснулся струн наконец, взял один аккорд. Прислушался к тому как он звучит в холодном воздухе. Потом начал играть какую-то другую незнакомую мелодию. Она была медленнее чем обычно. Артём ещё сидел рядом и слушал.
Через час с запиской пришёл к нему Фарид от Мехмеда.
«Первый штурм отбили. Черемисинов держит. Потери с обеих сторон. Девлет-Гирей встал на ночь. Завтра продолжат. Твои поставки идут — Якуб-мурза доволен. Держись.»
Артём прочитал. Отдал Тулену.
Тулен прочитал. Отдал обратно.
— Черемисинов держит, — сказал он.
— Пока.
— Это хорошо.
— Это хорошо для нас. — Артём убрал записку. — Чем дольше держит — тем дороже обходится Девлет-Гирею каждый день. Тем нужнее им наши поставки.
— Ты думаешь они будут долго?
— Астрахань — каменный город. Черемисинов — опытный воевода. — Артём смотрел на протоку. — Неделю, может две. Может больше.
— А потом?
— Потом — договорятся. Или одни победят. — ... — В любом случае нам нужно чтобы к тому моменту у нас был подписанный договор с той стороной которая останется.
— У нас уже есть договор с Якуб-мурзой.
— И письмо от Черемисинова о нейтралитете.
Тулен смотрел на него.
— Обе стороны, — сказал он медленно.
— Обе стороны, — подтвердил Артём. — Это единственный способ выжить между двух огней — быть нужным обоим.
Вечером Зулейха сделала большой плов, для всех кто был в лагере. Сказала Фатиме с утра: «Готовим плов вечером.» Фатима спросила зачем — обычно плов варили по праздникам. Зулейха ответила: «Потому что день был тяжёлым. После тяжёлого дня нужно хорошо есть.»
Рис она замачивала с полудня — тот иранский который Фарид привозил специально, длинный, с тонким ароматом. Морковь нарезала соломкой. Лук жарила до тёмно-золотого — не коричневого, именно золотого, это была разница которую она не могла объяснить словами но чувствовала по цвету и запаху.
Баранина — остатки той что присылал Нурмат-ага. Большие куски, сначала обжаренные до корки, потом томлёные в собственном соку.
Зира — горсть в ладонь, брошенная в масло первой, до всего остального, потому что зира должна раскрыться в горячем масле и подарить свой аромат будущему блюду. Казан большой, огонь правильный. Плов готовился два часа.
Когда Зулейха открыла крышку — пар пошёл столбом, и запах накрыл весь лагерь разом. Артём шёл от стены к юрте и остановился. Закрыл глаза на секунду.
Вот оно, — думал он. — Вот что важнее всего что я делал сегодня.
Плов раскладывали на большое блюдо — горкой, рисом вниз, мясо сверху, морковь по краям. Это был узбекский способ подачи который Зулейха знала от матери, которая знала от своей матери — откуда пришло изначально это знание никто не помнил. Знали лишь как нужно делать, чтобы получилось правильно.
Люди сели вокруг.
Все кто был — дозорные которых сменили, мастера которые закончили на сегодня, рыбаки вернувшиеся с уловом. Рашид и Адиль — рядом, плечо к плечу, без разрыва который был между ними ещё неделю назад. Гришка и Мансур — как всегда рядом, уже привычно. Ахмед-ата в центре — по праву старейшего, по праву человека который столько видел что заслужил лучшее место у любого котла.
Ели руками — так Зулейха подала, без ложек. Рис горячий, жирный, рассыпчатый. Морковь сладкая — она становится сладкой когда варится правильно, отдаёт горечь и берёт сладость от масла. Баранина — мягкая, с той особой нежностью которая бывает только у мяса томлённого медленно и долго.
Ахмед-ата ел молча. Потом сказал — не громко, но все услышали:
— Хороший плов. Люблю как вы готовите!
Зулейха не ответила. Но что-то в ней изменилось — стала чуть прямее.
Берик взял инструмент — после долгого молчания днём — и сыграл тихо, фоном, ту весёлую мелодию которую играл на большом собрании когда все пели и смеялись. Хоть сейчас и не праздник, но этот плов и люди за едой... им нужна была тёплая музыка.
Гришка что-то сказал Мансуру — по-русски, Мансур не понял. Гришка показал руками. Мансур засмеялся громко и широко. Это было так неожиданно что несколько человек обернулись. Гришка довольно кивнул.
Адиль потянулся за добавкой — первый раз сам, без того чтобы кто-то предложил. Рашид заметил. Ничего не сказал — только придвинул блюдо ближе.
Артём сидел и ел и смотрел на всё это.
Думал что сегодня на юге был бой. Что Черемисинов держит Астрахань. Что Девлет-Гирей встал на ночь и завтра продолжит. Что всё это продолжается там, в сорока вёрстах, в другом мире который так близко что его слышно.
А здесь — плов. Берик с домброй. Адиль тянется за добавкой. Гришка объясняет что-то руками.
Это и есть то зачем, — думал он.
После ужина к нему подошла Аделя.
Она принесла что-то завёрнутое в тряпку — небольшое, плоское.
— Что это? — спросил он.
— Открой.
Он развернул. Внутри — берестяная пластина, тщательно разглаженная, с ровными краями. На ней — написанное мелким аккуратным почерком. Он начал читать.
Это была история дельты.
Не хронология — история. Написанная Аделей, от первого дня когда Нурмат-ага пришёл с разбойниками после общины, до сегодняшнего вечера с пловом. Не сухо — живо. Не про события — про людей. Как Гришка пел первым у костра. Как Зулейха вынесла котёл под обстрелом. Как Ахмед-ата сказал на суде Рашида: «изгнание навсегда — это смерть. Изгнание — урок».
Артём читал долго.
— Когда написала? — спросил он.
— По кускам. Долго. — Она смотрела на него. — Это для архива. Третья копия будет у Карабая — он попросил после собрания. Хочет чтобы его дети знали с чего это начиналось.
— Почему мне показываешь?
— Потому что ты в ней есть. — Она кивнула на пластину. — Я написала про тебя. Хочу чтобы ты знал что написала.
— И что?
Аделя помолчала.
— Написала что ты пришёл из ниоткуда и сделал что-то что не умеет делать большинство людей, — сказала она. — Ты дал людям не еду и не защиту — хотя и это тоже. Ты дал им способ держаться вместе когда тебя нет. — Пауза. — Это редкое умение. Может самое редкое.
Артём смотрел на берестяную пластину в руках.
Думал что это маленький предмет который переживёт его. Который прочитают люди которых он никогда не увидит. Который будет лежать в архиве Карабая и в архиве Адели и в архиве ещё кого-то, и через сто лет — может через двести — кто-то найдёт его и прочитает про Гришку который пел у костра и про Зулейху с котлом.
Про далёкий гром который слышали в январе.
Про плов который варили чтобы после тяжёлого дня было хорошо.
— Спасибо, — сказал он.
Аделя взяла у него пластину — аккуратно, как берут важное — завернула обратно.
— Завтра будет снова, — сказала она. Имея в виду гром.
— Вероятно.
— Значит завтра снова работаем.
— Да.
Она ушла к своей юрте — с пластиной под мышкой, с той прямой походкой которая у неё была всегда. Берик за её спиной играл тихую мелодию — ту которую играют не про далёкое и не про близкое, а про то что есть прямо сейчас.
Артём стоял у догорающего костра.
Слышал как засыпает лагерь — один голос стихает, другой, третий. Дозорные на постах, тихий скрип льда на протоке. Где-то на юге — тишина. До утра.
Черемисинов держит, — думал он.
Зулейха варит.
Берик играет.
Аделя пишет историю которую прочитают через двести лет.
Дельта держит.
Он пошёл спать.
--------------
* сноска: внимательный читатель заметит, что в книге автор по-разному пишет о расстоянии от поселения до Астрахани. Делом в то у автора нет перед глазами точной карты (что, как, где расположено) и точность в числах в этой версии книги не подразумевается. Сейчас идет работа по улучшенной точной версии, которая выйдет позже.