Глава 89
Мансур услышал звук опасности в прикаспийской ночи, он настигал мягко как туман, и не было видно откуда он идёт. Не было видно в этой темноте ни черта!
Был третий час ночи, самый тёмный, когда луна уже ушла за облака и звёзды давали свет только для того чтобы угадывать где вода а где берег. Он стоял на северном посту — привычная смена, три часа, потом Карим — и слушал реку. Слушал так как учил его Тулен: не ища конкретного звука, а отмечая его отсутствие. Когда всё нормально — река живёт. Птицы изредка, лёд потрескивает, камыш на ветру. Когда что-то не так — эти звуки меняются, нужно ждать не страшного шума колесниц или крика воинов, а чувствовать как что-то живое в природе чует чужое и замолкает.
Камыши замолчали первыми.
Мансур не двинулся — стоял как стоял, смотрел в темноту. Ждал ещё секунд десять. Потом ещё. Камыши молчали. Лёд тоже молчал — а лёд на движение по реке отзывается всегда, дрожью, чуть слышной. Глаза так ничего не и не выхватили в этой ночи, но в груди он почувствовал вибрацию. Это значит только одно: Дрожь была.
Он отошёл от края поста на два шага — чтобы силуэт не торчал на фоне неба — и поднял сигнальный факел. Осмолённый конец ткани на палке, холодный, Тулен велел держать сухим. Кресало в левой руке. Один удар, второй — искра упала на трут, трут занялся, Мансур поднёс к факелу.
Пламя вспыхнуло. Он поднял факел высоко и опустил три раза — медленно, как учили. Три раза вниз: опасность с воды. Потом прыгнул в канаву за постом, лёг и стал ждать.
Гришка спал в мастерской.
Он всегда там спал — на тюке с кожей, свернувшись, с пищалью под боком. И ведь в юрте для него всего есть место, и в доме бы нашлось, а он в первый год так прижился.
Факел на посту он увидел сквозь щель в стенке мастерской раньше чем проснулся до конца. В полной темноте глаза стрельца уловили опасный знак! Он сделал всё на автомае — вскочил, схватил пищаль, у двери нацепил пояс с ножом, выглянул.
Темнота. Тишина. Потом — ещё один факел, на восточном посту. Тоже три раза вниз.
— Аваг, — сказал Гришка в темноту мастерской.
— Встаю, — ответила темнота.
Аваг спал в мастерской три ночи из семи — когда работа не отпускала. Сейчас он уже стоял, в темноте что-то нащупывал, слышно было как звякнул металл.
— Пушки, — сказал Аваг. — Мне нужен Прохор.
— Разбужу. — Гришка уже шёл.
Артёма разбудила Аделя.
Она вошла без стука, в темноте, и Артём понял по звуку шагов — быстро, но без паники — что это не нападение на юрту, но и не пустяк.
— Факелы, — сказала она. — Два поста, с воды.
Он уже одевался.
— Дети?
— Разбужу сейчас, уведу к Зулейхе.
— Зулейха знает про подвал?
— Знает.
Артём проверил пистоль — один, короткий, персидский, Фарид привёз прошлым летом как диковинку. Работает плохо в сырость. Но сейчас мороз, воздух сухой. Но кто знает как эта игрушка поведет себя именно в эту ночь? Сунул за пояс. Взял саблю: руки искали что держать.
Вышел.
Лагерь уже проснулся. Только те кто нужны, остальные спят или делают вид. Но пока без них
Тулен стоял у ворот и смотрел на реку. Рядом — Юнус, Карим, ещё четверо из тех кого Тулен поднял сам. У каждого пищаль. У Тулена — две сабли, у пояса.
— Сколько? — спросил Артём.
— Не знаю. Мансур передал с воды. — Тулен кивнул на темноту реки. — Слушай.
Артём слушал.
Плеск. Ритмичный, негромкий, тот который бывает от нескольких вёсел которые стараются грести тихо. Нельзя грести совсем без звука — вёсла всегда дают шум. Можно грести так чтобы шум был похож на что-то другое. Эти люди умели, но опытный слух всегда различает если капли падают с весла в воду и звук отражается около лодки. Это уникальный мелодичный и запоминающийся звук падения капель, и если кто-то слышал его хоть раз, то никогда не забудет.
— Много, — сказал Артём.
— Да.
— Минут пять до берега.
— Меньше.
Артём повернулся. Гришка уже бежал к ним с пищалью и с Прохором — тот нёс что-то тяжёлое под мышкой, завёрнутое в тряпку.
— Аваг, — сказал Гришка, — говорит про мины.
— Где мины?
— У восточного прохода. Он ставил три недели назад, в грунт у берега.
Артём думал секунду.
— Не трогать. Если они идут по восточной — сами наткнутся.
— А если не по восточной?
— Тогда пушки.
Лодки появились из темноты быстро.
Пять штук — Артём считал. Большие, по десять человек в каждой, это пятьдесят. Шли тихо, вёсла почти не плескали, и в этой тишине была особая угроза: люди которые умеют грести ночью тихо — люди которые делали это раньше.
Первая лодка ткнулась в берег восточного прохода.
Ничего.
Вторая — ткнулась.
Ничего.
Третья — человек на носу спрыгнул на берег, сделал шаг, потом ещё один, потом Артём услышал короткий металлический щелчок и земля у восточного берега разорвалась огнём и грохотом.
Взрыв был небольшой — Аваг делал нажимные мины экономно, чтобы поразить одного-двух, а не разнести берег. Но в ночной тишине этот грохот ударил по ушам как с двух рук ладонями, и секунду после него не было слышно ничего кроме звона.
Потом — крик.
Несколько голосов сразу, перебивающих друг друга, по-разному — один высокий, срывающийся, другой хриплый короткий, третий что-то командующий резко.
— Огонь, — сказал Артём.
Гришка выстрелил первым. Он бил хорошо. Новая пищаль с быстрым замком давала ему те секунды которых не хватало раньше — перезаряжал, прицеливался, стрелял снова пока другие только заряжали второй раз. Стрелял по лодкам — не по людям, по лодкам, по бортам, по вёслам. Одно весло разлетелось — лодка завертелась. Другой выстрел — в борт, дерево пробивает насквозь если близко.
Карим стрелял с башни — он видел сверху лучше и бил прицельнее.
Юнус стрелял с берега и кричал что-то по-ногайски — громко, намеренно, это был старый способ путать врага в темноте, создавать ощущение что обороняющихся больше.
Нападавшие уже высадились с трёх лодок — те что прошли мимо мины — и шли к стене. Человек двадцать пять, тридцать. В тёмных одеждах, с саблями, кто-то нёс факел. Один упал — от выстрела Гришки или Карима, не понять. Двое споткнулись, один поднялся, второй остался лежать.
— Пушка! — крикнул Аваг.
Пушку поставили у восточного прохода неделю назад. Аваг и Прохор тащили её три часа — по льду, на деревянных санях. Ставили долго, выверяли угол. Аваг говорил: один шанс до перезарядки, поэтому угол важнее скорости.
Сейчас Прохор стоял у пушки с факелом и смотрел на Авага.
Аваг смотрел на лодки. Три из них ещё были на воде — две потеряли ход, одна разворачивалась. В развернувшейся — люди, гребут обратно. Уходят.
— Нет, — сказал Аваг.
— Что нет?
— Не стреляем по уходящим.
— Они вернутся!
— Может вернутся, может нет. — Аваг смотрел на берег где шёл бой. — Стреляем по тем кто здесь.
Он отобрал факел у Прохора, поднёс к запальному отверстию. Пушка ударила — коротко, тупо, без того красивого грохота который представляешь до того как слышишь впервые. Картечь ушла в темноту.
Кто-то закричал.
Потом ещё.
Потом всё изменилось.
Бой у стены был коротким и злым.
Те кто добрался до стены — человек двадцать — нашли запертые ворота и Тулена с пятью людьми по другую сторону. Тулен не открывал ворота. Стрелял в щели между досками. Когда нападавшие начали бить бревном — Гришка сверху лил кипяток из котла который Зулейха грела ещё с вечера, на всякий случай, молча, без вопросов — как истинный тактик степи.
Кипяток отогнал.
Пятеро нападавших пытались обойти стену с севера, по льду — там было мелко, лёд был плотным. Мансур встретил их там, вдвоём с молодым рыбаком Ильясом, и это было неровно — двое против пятерых в темноте на скользком льду. Мансур дрался хорошо. Ильяс дрался впервые в жизни и держался потому что некуда было деться.
Мансур получил удар по левой руке. Рукоять сабли врага — кость не сломалось, но онемело всё полностью до плеча — попали в нерв, быть может? Рука обвисла. Он переложил нож в правую и продолжал.
Двое из пятерых ушли по льду обратно. Один упал в воду у трещины. Двое легли на лёд.
Мансур стоял над ними и дышал.
Ильяс сидел рядом на льду и трясся: страх, холод, адреналин, восторг, инстинкты — всё было в этом треморе! И.. от того что только что убил человека и это первый раз и это оказалось совсем не так как думаешь до того.
— Встань, — сказал Мансур. — Нельзя садиться на лёд после боя. Сведёт.
Ильяс встал.
К рассвету всё закончилось.
Уцелевшие нападавшие ушли — кто на лодке, кто по льду. Оставили на берегу и на воде семерых. Двоих взяли живыми — один сам упал и не мог встать, у другого Тулен вышиб саблю и скрутил пока тот соображал.
Свои потери: Ильяс — порез на бедре, глубокий, Бибигуль зашила сразу — Ильяс не орал, он ревел от боли в свои предплечья и кусал так, что могла понадобиться новая операция по работе с руками. Мансур — левая рука, онемение уходило медленно. Ещё трое — ушибы, один сломанное ребро от удара дубиной.
Карим получил стрелу в плечо.
Это заметили не сразу — он продолжал стрелять с башни и молчал. Когда сменился, сошёл вниз и только тогда сказал: ранен, кажется. Кажется — потому что адреналин не давал чувствовать.
Бибигуль извлекла стрелу с огромной болью, промыла, перевязала. Карим лежал на кошме и смотрел в потолок расфокусированный от инфекции и потери крови. Зулейха принесла горячую шурпу (это такой местный суп) — она варила несколько порций всегда на будущее и хранила там же где лежит готовая сухая рыба, .
— Ешь, — сказала она Кариму — это хорошая шурпа, настоялась, с полезными травами.
— Не хочу.
— Кровь потерял много. Ешь, пожалуйста, ради нас всех.
Он ел. Медленно, но ел. Улыбнулся, наверное, от вкуса этого супа, или от заботы, он протянул руки к Зулейхе и обнял их.
— Никогда так я не чувствовал силу еды, Зулейха!
* * *
Двух пленных допрашивали на рассвете, у костра. Здесь никого не пытают, не давят, вопросы задаются так, что нужно отвечать, ведь очевидна участь молчунов — их трупы лежат с ночи где-то рядом тут. Тулен допрашивал сам именно таким способом — без лишних слов, без угроз, просто спокойно задавал вопросы и ждал ответов. Это его умение — не ломать человека, а ждать пока он сам захочет говорить. Первый молчал долго, потом заговорил. Второй сразу.
Наёмники. Нанятые три недели назад в Астрахани, через посредника. Задача: разграбить дельту, сжечь мастерскую, взять пленных если получится. Заплачено вперёд — серебром, московской чеканки.
Московское серебро. Неужели кто-то в столице хочет посеять вражду между Астраханью и Дельтой?
— Имя посредника, — сказал Тулен.
— Не знаю имени. Человек с заячьей губой. Приходил на постоялый двор.
— Русский?
— Татарин. Говорил с московским акцентом.
— Описание.
— Лет сорока. Шрам на подбородке. Левой руки нет по локоть.
Тулен кивнул. Встал. Подошёл к Артёму который слушал в стороне.
— Строев, — сказал он тихо.
— Строев уехал в Москву.
— Значит уже вернулся!.
Артём смотрел на двух пленных у костра. На берег где ещё лежали трупы тех кого не успели убрать. На воду где тёмное пятно у дальнего берега могло быть потопленной лодкой.
Думал про московское серебро. Думал про то что кто-то в Москве решил — дельта должна исчезнуть до прихода войска. Не взятая, не завоёванная. Просто сожжённая. Чтобы войско пришло к пепелищу и не думало о договорах.
— Строев работает не сам, — сказал Артём.
— Знаю.
— За ним кто-то стоит. Кто-то кому нужно чтобы мы не существовали когда придёт войско.
— Посольский приказ?
— Или один человек в Посольском приказе.
Тулен молчал.
— Что делаем с этими двумя?
— Я думаю что мы можем прочитать Кодекс Дельты, — сказал Артём. — И применить Тринадцатое правило. Изгнание. Но думайте сами тоже, власть мы создаём все вместе
— Изгнание — Тулен смотрел на него.
— Они наёмники, не враги. Им заплатили — они пришли. — Артём говорил тихо. — Убить их легко. Но если выгнать живыми — они расскажут другим что здесь произошло. Что пришли пятьдесят, а обратно ушло сколько ушло.. — Это тоже защита.
Тулен думал долго.
— Хорошо, — сказал он.
Пленных выгнали в полдень — дали им лодку, одно весло, хлеба на два дня. Сказали: уходите. Они ушли так быстро, что даже никто ни разу не огляделся. Понимали ли они что такое Кодекс Дельты? Что им дали Новый Шанс на Новую Жизнь? Конечно нет. Без оружия и с унижением они шли по Волге. И в будущем именно от таких людей всегда бывает слишком много проблем.
Артём стоял у берега и смотрел им вслед. Рядом встал Гришка.
— Зря, — сказал он.
— Да, ты прав. Но таков наш Кодекс.
— Они вернутся с другими.
— Может. А может расскажут как здесь встретили и другие не захотят.
Гришка помолчал. С одной стороны тут была сила, технологии, огонь, но с другой стороны, какая-то неоправданная мягкость. Не так судят в степи, как придумал Кара-Тимур и совет. Смотрел на реку. И в ней тоже было много разной живности, которая тоже живёт неизвестными кодексами. И весь мир жил непонятными законами.
— Новая пищаль хорошо работала, — сказал он.
— Видел.
— Перезарядка вдвое быстрее. Это много значит ночью.
— Скажи Авагу.
— Сам знает. — Гришка помолчал. — Мансур молодец. С рукой так дрался.
— Он хорошо учился.
— Ты ему скажи. Он не поверит мне.
Артём улыбнулся и вспомнил как важны эти мотивационные речи и поздравления воинов, ведь поэтому 9 мая до сих пор собирают курсантов и офицеров и других связанных с военным делом. Чтобы сказать эти важные слова.
— Скажу.
Вечером у котла Зулейхи сидели почти все. После такой ночи люди тянутся к огню и к людям, это не объяснить, просто так устроено. Она сварила новую шурпу — на мяте с бараниной которую берегла, с луком и тмином. Разливала молча, каждому кто подходил. Бибигуль ела стоя, не садясь — она так делала когда устала но признавать это не хотела.
Мансур сидел с перевязанной рукой. Ел очень медленно.
Ильяс сидел рядом с ним — они ещё не говорили с того момента как стояли на льду, рядом сидели — и этого уже хватит. Рашид налил Адилю — мальчик не участвовал в бою, его Аделя увела к Зулейхе в самом начале, но он видел. Адиль ел и молчал. Карим лежал на кошме у огня — Бибигуль разрешила выйти. Смотрел в огонь. Берик сегодня не играл. Сидел с домброй на коленях, пил солёный чай, в него он добавлял хорошую щепотку жаренного бараньего курдюка и разные специи.
Артём сел рядом с Аделей — она держала в руках берестяную дощечку, но не писала.
— Карим будет нормально? — спросил он тихо.
— Бибигуль говорит через неделю встанет.
— Ильяс?
— Ильяс в порядке. Физически.
— Понял.
Огонь горел сильнр. Дрова Ибрагим принёс с утра — толстые, сухие, те которые берегли на "чёрный день". Сегодня не берегли.
Артём смотрел на людей вокруг огня. На Гришку который рассказывал что-то Юнусу вполголоса, показывал руками — наверное про бой, наверное про новую пищаль. На Прохора который молчал и ел, уставший насквозь. На Тулена который сидел чуть в стороне и о чём-то думал — Артём не мешал.
На Мансура с перевязанной рукой.
Встал, подошёл, сел рядом.
— Как рука?
— Болит, — сказал Мансур. — Бибигуль говорит пройдёт.
— Пройдёт.
Мансур ел, не отвечал.
— Мансур, — сказал Артём.
— Да.
— Ты дрался хорошо. Я хочу с тобой поговорить...
* * *
— Нас было двое против пятерых.
— Знаю. Поэтому говорю.
Мансур посмотрел на него. Что-то в его лице изменилось — небольшое, почти незаметное.
— Тулен учил хорошо, — сказал он.
— Тулен тут такой мастер, у него учиться надо и учиться!
— Учиться и учиться? Это что два раза чтоли?
— Да хоть три раза!
Они сидели у огня. Берик наконец взял домбру — тихо тронул струны, одну, другую, нашёл что-то медленное. Не праздничное и не грустное. Просто живое.
Шурпа пахла тмином и горячим мясом и самым вкусном мясом. Ночь была позади.
Москва была впереди. И между этими двумя вещами — огонь, люди, домбра, горячая еда после холодного боя.
Артём думал о том что завтра надо написать Якуб-мурзе про московское серебро. Надо послать Фарида к Назиму искать человека с заячьей губой и культёй. Надо поговорить с Авагом про следующую мину — ту что стоит дальше по протоке, Аваг ставил там осенью и Артём хотел проверить не отошла ли от мороза.
Завтра.
Сейчас — огонь и люди которые живы.
И наверное придётся создавать армию, делать награды и вести уже дисциплину другого уровня. Ведь никакого покоя Дельте не дают. Но это всё завтра, а на сегодня хватит.