Глава 87. Серебро

На следующее утро Фарид уехал в Астрахань.

Артём видел как он уходит — одна лодка, один человек, вёсла едва слышны в предрассветной тишине. Фарид не попрощался особо, только кивнул у берега. У него было задание и описание: лет сорока, заячья губа, культя вместо левой руки по локоть, татарин с московским акцентом. Такого человека в городе не спрячешь — культя запоминается, заячья губа запоминается. Фарид умел искать через рынок, через чайхану, через тех кто торгует информацией так же деловито как пшеницей.

Артём вернулся в лагерь.

Утро было холодным и тихим — после ночного боя тишина была особой, той которая бывает когда всё уже случилось и тело ещё не решило что чувствовать. У котла Зулейхи горел огонь. На берегу Рашид с Адилем убирали следы ночного боя — обломки дерева, тёмные пятна на снегу, оставшуюся верёвку с чужой лодки. Адиль работал молча. Вчера он видел мёртвых впервые в жизни, и это было видно по тому как он держит метлу — крепко, с усилием, как будто метла держит его, а не он метлу.

Рашид не говорил ничего. Работал рядом.

Карим лежал в лечебной юрте Бибигуль.

Лежал на боку — так удобнее с плечом — и смотрел на полог. Лицо у него было бледным и одновременно горячим: жар начинался, Бибигуль предупреждала что будет. Рана от стрелы — это не порез, там остаётся то чего не видно, и это невидимое потом поднимает температуру.

Артём вошёл. Сел рядом.

— Как ты?

— Горю, — сказал Карим.

— Знаю. Бибигуль говорит пройдёт.

— Она всегда так говорит.

— Потому что у неё проходит.

Карим чуть усмехнулся — болезненно, одним углом рта.

— Я стрелял до последнего, — сказал он.

— Я знаю. Видел.

— Не хотел уходить с башни пока не... — он не договорил.

— Карим, — сказал Артём.

— Что.

— Ты держал башню один когда Юнус ушёл на южный берег. Это важнее всего.

Карим молчал. Потом сказал:

— Мансур говорит что у него рука не чувствует до сих пор.

— До утра пройдёт. Нерв.

— Мы с ним договорились — кто первый встанет, тот ставит другому чай.

— Значит ты встанешь раньше.

— Конечно, — сказал Карим. — Он же левой дрался, правая устала.

Он закрыл глаза. Артём сидел ещё минуту молча. Иногда это важнее слов.

++++

Мансур нашёл его у водяного колеса.

Пришёл сам — левая рука в перевязи, правой держал кружку с чаем. Встал рядом, смотрел как колесо крутится в потоке. Артём ждал.

— Ильяс сегодня утром спросил у меня, — сказал Мансур наконец.

— Что спросил?

— Спросил: это теперь всегда так будет? — Мансур сделал глоток чая. — Что на нас нападают ночью.

— Что ты ответил?

— Сказал, что не знаю.

— Это честный ответ.

— Он не хотел честного. Он хотел чтобы я сказал нет, больше не будет. — Мансур смотрел на колесо. — Ему шестнадцать лет. Он рыбак. Вчера ночью убил человека первый раз.

— Ты тоже убивал первый раз.

— Я был старше. И я выбирал учиться у Тулена. Ильяс не выбирал — просто оказался рядом.

Артём думал об этом. Колесо крутилось ровно — вода давила на лопасти, лопасти давали движение валу, вал давал движение мехам в мастерской. Простая цепочка. Вода не спрашивает хочет ли лопасть крутиться.

— Ильяс хороший человек, — сказал он.

— Да.

— Хорошие люди дерутся хорошо когда надо. — Артём посмотрел на Мансура. — Скажи ему: то что он сделал вчера ночью защитило всех остальных. Это не малая вещь.

— Он знает.

— Знает умом. Нужно чтобы знал по-другому. — Артём помолчал. — Ты знаешь как это устроено. Ты сам через это прошёл.

Мансур долго смотрел на воду.

— Хорошо, — сказал он. — Поговорю.

Он ушёл — неловко, бережа левую руку. Артём смотрел ему вслед и думал про то что полгода назад этот человек сидел на краю у котла и делал вид что пришёл случайно. Теперь он думает про шестнадцатилетнего рыбака и берёт на себя разговор который трудно вести без базовых знаний психологии.

++++

Аваг вышел из мастерской в полдень — впервые за сутки, Прохор сказал что армянин не ложился после ночного боя.

Он нашёл Артёма у второго ряда домов — тот проверял как держится кладка после ночных морозов. Встал рядом и ждал пока Артём заговорит первым.

— Пушка нормально? — спросил Артём.

— Проверил. Трещин нет. — Аваг тронул стену дома, ощупал шов между кирпичами. — Один выстрел картечью — хорошее испытание. Выдержала.

— Мины?

— Одна сработала. Четыре остались — я их снял сегодня утром. Надо переставить, место теперь известно.

— Куда переставишь?

— Скажу когда решу. — Аваг убрал руку от стены. — Артём.

— Да.

— Те двое которых отпустили. Ты думаешь они не вернутся?

— Не знаю.

— Я думаю вернутся. Или других пришлют. — Аваг говорил без злобы, просто думал вслух. — Кто-то хотел взять меня живым. Это значит моя работа нужна. Не убить — взять. Это другое.

— Я понимаю.

— Значит следующий раз будет по-другому. Умнее. — Он смотрел на Артёма. — Я хочу поставить мины у мастерской. Изнутри, у порога. Если войдут без спроса — сработают.

— Это убьёт своих если кто-то забудет.

— Не убьёт если знать где стоят. Я скажу Прохору и Хасану. Больше никому.

Артём думал.

— Даю согласие, — сказал он.

Аваг кивнул и пошёл обратно в мастерскую.

++++

Фарид вернулся через три дня.

Приехал к вечеру, прямо к котлу Зулейхи — он всегда так делал после долгих поездок, сначала еда потом разговор. Артём ждал пока ест. Зулейха налила второй раз без вопросов.

— Нашёл, — сказал Фарид когда поставил миску.

— Имя?

— Нет имени. Но нашёл место где он останавливался. Постоялый двор у речного порта, хозяин татарин, знает его в лицо. — Фарид вытер руки. — Приходил три раза за последний месяц. Расплачивался московским серебром. Приходил один, уходил один, ни с кем не разговаривал кроме дела.

— Где он сейчас?

— Ушёл. Два дня назад. Хозяин постоялого двора видел как он садился в лодку вверх по реке.

— В Москву?

— Или к московскому войску которое уже идёт. — Фарид смотрел на него. — Артём. Я спросил Назима — он слышал краем. Говорит: в Астрахани сейчас несколько московских купцов которые пришли с торговым видом но торгуют мало и смотрят много. Он думает это разведчики.

— Перед войском всегда идут разведчики.

— Да. Но эти — не просто смотрят. Они спрашивают про дельту. Конкретно — сколько людей, есть ли оружие, кто торгует с кем.

— Строев?

— Не знаю. Может его люди. — Фарид помолчал. — Артём. Кто-то в Москве очень хочет знать что мы такое прежде чем войско придёт. И при этом кто-то другой — или тот же самый — хотел чтобы нас не было к приходу войска.

— Два разных приказа, — сказал Артём.

— Или один приказ и человек который его исполняет с умом. Сначала попытаться уничтожить. Если не вышло — собрать информацию чтобы уничтожить войском.

Это была логика. Холодная, понятная, профессиональная.

— Хорошо, — сказал Артём.

— Что хорошо?

— Хорошо что мы знаем. — Он встал. — Фарид. Ты устал.

— Устал.

— Иди спи. Завтра утром поговорим что делать дальше.

Фарид не возражал. Ушёл к своей юрте тяжёлой походкой человека который три дня не спал здоровым сном.

Ночью Артём сидел один с берестой и думал через письмо. Когда думалось трудно, он всегда писал — раскладывал на бересте то что было в голове, смотрел как это выглядит снаружи. Иногда это помогало увидеть что-то чего внутри не видел.

Написал: московское серебро.

Написал: кто-то хочет с нами до прихода войска.

Написал: разведчики уже в Астрахани.

Написал: войско через месяц.

Потом написал то что думал всё три дня, с момента как Тулен произнёс имя Строева:

За Строевым стоит кто-то важный. Строев — исполнитель. Исполнителей нанимают. Тот кто нанял Строева думает: дельта с пушками, с кодексом, с пятью общинами — это опасный прецедент. Это место которое живёт по своим правилам. Когда Москва придёт, она задаст серьёзные вопросы. Лучше чтобы его не было.

Написал: значит нас боятся.

Потом долго смотрел на эти слова.

Это был странный вывод. Пятьдесят человек пришли ночью сжечь их — и за этим стоит страх. Страх перед тем, что дельта показывает: можно жить иначе, и это работает.

— Ты не спишь, — сказала Аделя от входа.

Он не услышал как она вошла.

— Не сплю.

Она подошла, посмотрела на бересту. Прочитала. Взяла уголь и дописала снизу своим мелким почерком:

И раз боятся — разговаривать будут с позиции страха. Это хуже чем враги.

— Почему хуже? — спросил Артём.

— Потому что враги понимают силу. Испуганные — нет. Они видят только угрозу.

Артём смотрел на её строчку.

— Значит надо сначала убрать страх.

— Именно.

— Как?

Аделя взяла бересту, перевернула, начала писать на обратной стороне. Артём смотрел. Она писала быстро — имена, даты, числа. Список того что есть у дельты: договор с Якуб-мурзой, письмо Черемисинова о нейтралитете, записи собраний, торговые книги, реестр людей, история которую она писала сама. Всё это она уложила в два столбца — что есть у дельты и что это доказывает о дельте.

— Когда придёт воевода, — сказала она, — он увидит не лагерь в камышах. Он увидит это. — Она показала на берестяной лист. — Торговое сообщество с историей, с документами, с кодексом. Место которое платит пошлину и никому не мешает. — Страшно то что непонятно. Понятное — не страшно.

— Ты хочешь сделать нас понятными?

— Хочу сделать нас такими чтобы уничтожать нас было труднее чем договориться.

Артём смотрел на неё.

За это время он привык к тому что Аделя думает иначе чем он — там где он строил стены и пушки, она строила понимание. Два разных способа защититься. Оба нужны.

— Аделя, — сказал он.

— Да.

— Я обещал тебе разговор. После московского войска.

— Помню.

— Я не хочу ждать московского войска.

— Говори, — сказала она.

Артём держал в руках берестяной лист с её столбцами и его вопросами. Думал про то что правильных слов нет — есть только слова которые говорят. Что он давно понял разницу: между одиночеством в котором привык жить и одиночеством, которое чувствует, когда её нет рядом. Что когда лежал с жаром три дня — она держала его руку и не спрашивала откуда. Что слово «настоящий» она написала о нём в первый месяц, и это было точнее чем всё что он мог бы сказать о себе сам.

— Я хочу чтобы это было навсегда, — сказал он. — Ты и я. Не как сейчас — рядом, по делу. По-другому.

Аделя долго молчала.

За войлоком лагерь спал. Где-то Карим лежал с жаром и выигрывал пари с Мансуром — кто встанет раньше. Где-то Ильяс спал после первого боя в жизни и что ему снилось — неизвестно. Где-то Аваг проверял мины у порога мастерской и думал про шестую пушку.

— Это сложно, — сказала Аделя наконец.

— Знаю.

— Ты пришёл издалека. Ты не можешь вернуться. Это значит, что у тебя есть то, что ты потерял и что я не могу заменить.

— Я не прошу заменять.

— Тогда что просишь?

— Просто — быть. — Он смотрел на неё. — Ты уже есть. Я прошу чтобы это было по-настоящему названо.

Аделя смотрела на берестяной лист. На два столбца своим почерком. На его слова рядом.

— Хорошо, — сказала она.

Одно слово. Тихое, без украшений.

Артём выдохнул — что-то отпустило.

— Когда московское войско придёт, — сказал он, — я хочу чтобы ты была рядом на переговорах.

— Я и так была бы рядом.

— Теперь по-другому.

Она кивнула. Взяла берестяной лист, аккуратно сложила, убрала к своим записям. Встала.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра Фарид расскажет про Астрахань и надо думать ясной головой.

— Уже рассказал.

— Тогда надо думать. — Она пошла к выходу. У полога остановилась. — Артём.

— Да.

— Я написала тебя первым словом в первый месяц. — Она говорила спокойно, в темноту, не оборачиваясь. — Если бы писала сейчас — написала бы другое слово рядом.

— Какое?

— Завтра скажу.

++++

Артём сидел у светильника. За стеной юрты дельта спала — живая, со своими ранами после этой ночи, со своими планами на утро.

Он взял новый кусок бересты.

Написал: Строев. Подчеркнул.

Написал: московское войско — три недели.

Написал: Аделя.

Последнее зачеркнул. Это не задача и не план. Это просто есть.

Погасил светильник. Лёг.

Думал про то что завтра надо написать Якуб-мурзе про московское серебро и про разведчиков в Астрахани. Думал про то что Аваг скажет завтра куда переставил мины. Думал про то что Ибрагим давно говорит о четвёртом доме и надо наконец дать людей.

Думал про одно слово которое Аделя скажет завтра и спокойно заснул.