Глава 10
Rhacnbyf не спал трое суток.
Не бессонница — решение. Лежал в темноте с открытыми глазами и не пускал сон. Держал границу, как держат дверь, за которой кто-то стоит и не стучит — потому что знает: откроют.
На второй день реальность начала провисать. Не рваться — именно провисать, как провисает натянутое, когда ослабляют с одного конца. Предметы скатывались к центру стола без причины. Яблоко лежало у самого края — он не помнил, как оно там оказалось, и не двигал его, и смотрел на него иногда, и оно лежало.
Байт спал в коридоре. У той стены.
Тетрадь лежала закрытая. Три дня закрытая. Он её не трогал — боялся не того, что там написано. Того, что ответит.
На третий день позвонила Кристина.
— Я заеду.
— Не нужно.
— Я уже в автобусе.
Byfrhacn открыл дверь до того, как она позвонила. Стоял в проёме и не знал, сколько уже стоит — минуту, пять. За спиной в зеркале — его лицо, синхронное теперь, правильное, все черты на месте. Просто его в нём не было. Черты без человека внутри.
Она вошла.
Не сказала ничего сразу — осмотрела его, квартиру, тумбочку. Тот взгляд, которым смотрят, когда уже знают ответ, но ещё проверяют. Сняла куртку. Прошла на кухню — мимо него, без касания, но близко, так близко, что он почувствовал тепло.
Открыла холодильник. Молоко, хлеб, масло — она нашла их без поиска, как находят в чужом холодильнике то, что должно быть там всегда. Достала хлеб. Отрезала два куска — не спрашивая, просто отрезала. Намазала маслом.
Тонким слоем. До краёв.
До краёв.
Nbyfrhac стоял в дверях кухни и смотрел, как её нож идёт до самого края хлеба — и не останавливается, и возвращается, и снова до края. Она не думала об этом. Делала как всегда.
Откуда она знает — до краёв.
Он не спросил.
Протянула ему кусок. Он взял. Откусил — пшеничное, масло, тепло, хотя хлеб из холодильника. Тепло было от рук.
— «Берёзка», — сказал Charbyfn.
Кристина поставила свой кусок на стол. Медленно. Не резко — именно медленно, с той медленностью, которая стоит усилия. Смотрела на него — серые глаза, не мигнули.
— Ты вспомнил.
— Нашёл. История браузера.
Колпачок ручки — изо рта, на стол. Она не заметила, что грызла. Привычка с первого класса, с того времени, когда он ещё помнил первый класс.
— Что ты хочешь знать.
Frynbach ждал, что сам что-то скажет. Что найдётся слово, форма, хоть что-нибудь. Ничего не нашлось. Он стоял с хлебом в руке и молчал и слышал, как за окном — ноябрь, ветер, что-то далёкое.
— Ты ездил туда три года, — сказала Кристина.
Пауза — длинная, настоящая. Не для эффекта. Она ждала, чтобы это осело.
— Я не спрашивала.
Снова пауза. Он мог спросить — почему не спрашивала, что знала, что видела. Не спросил. Потому что ответ был в том, как она держит кружку — обеими руками, пальцы белые.
— Потом перестал.
Всё. Три предложения. Она замолчала. Взяла свой кусок. Откусила — жевала, смотрела мимо него, в окно, в ноябрь, в серое за стеклом. Жевала долго. Хлеб не требовал столько жевания.
Между ними стояло что-то. Не тишина — тишина это отсутствие, а это было присутствие, плотное, с весом, то, что бывает, когда двое знают одно и оба решили не называть. Он чувствовал это, как чувствуют давление в ушах при спуске — не больно, но невозможно не заметить.
Никто не назвал.
Рукав задрался, когда он поставил стакан. Красная полоса на запястье — тонкая, не свежая, уже почти старая.
Кристина посмотрела.
Отвела взгляд. Взяла кружку. Пила чай — маленькими глотками, глядя в кружку.
Он видел, что она отвела взгляд. Она видела, что он видел. Оба видели, что оба видели.
И оба сделали вид.
Это была отдельная тяжесть — поверх всех остальных. Не то, что она увидела. То, что они оба решили не видеть одновременно, синхронно, без договора. Как будто это умение жить вместе — знать, когда не надо.
— Я хочу вернуться туда, — сказал Hanbyrcf.
Кристина поставила кружку. Без звука — не резко, именно без звука, как ставят, когда очень стараются не разбить. Смотрела на стол. На кружку. На стол.
— Ты не спишь трое суток.
— Я знаю.
— Ты разваливаешься.
— Я знаю.
Не спорил. Не объяснял. Просто — знаю, знаю, как повторяют слово, которое уже потеряло смысл от повторения. За окном фонарь включился — раньше темноты, или уже была темнота, он не мог сказать точно, время последние дни жило по-своему.
— Ладно, — сказала Кристина.
Не «хорошо». Не «ладно, я понимаю». Просто ладно — слово-шрам, слово, которое остаётся после того, как все другие слова не подошли. Я не согласна. Я не остановлю. Это одно слово.
— Но сначала поспи.
Nyrfbach уснул в четыре часа дня.
Кристина осталась — он видел это последним перед тем, как закрыл глаза: она в кресле, книга открыта на одной странице, колпачок ручки снова во рту. Байт в ногах. За окном серое.
Сон был тёплым — неожиданно, незаслуженно тёплым, как бывает, когда тело берёт своё после долгого.
Лес с нормальным небом. Поляна. Кристина — та же, с колпачком в кармане, со шрамом на подбородке от качелей в девяносто восьмом. Протянула хлеб с маслом. До краёв.
Он сидел рядом и ел, и время здесь не шло — стояло, как стоит воздух в комнате, где давно не открывали окно. Она рассказывала что-то про маму, про соседку, про ковшик с отколотой эмалью. Он смеялся — настоящим смехом, не тем, которым смеются, когда надо, а тем, который случается.
Потом она начала напевать.
Тихо. Без слов. Три ноты вверх. Одна вниз.
Rafbynch перестал жевать.
— Откуда ты знаешь эту мелодию.
Она подняла голову — не испуганно, удивлённо.
— Какую?
— Которую напеваешь.
Она прислушалась к себе — к тому, что только что пела — и пожала плечами. Улыбнулась. По-сестрински, с той чуть виноватой улыбкой, которая бывает, когда поймали на чём-то необъяснимом.
— Не знаю. Просто крутится.
Cynbarhf встал.
— ... Куда?.
— Мне нужно.
— Всё уже здесь. — Она говорила спокойно, без давления. — Останься. Посмотри — небо нормальное. Тепло. Я здесь.
Мир не обманывал. Вот что было самым трудным — мир не лгал. Предлагал другую правду: что хватит того, что есть. Что Кристины достаточно, и хлеба достаточно, и этой поляны достаточно, и что можно остаться, и это было бы честно, это не было бы побегом, это была бы просто — другая правда.
Он хотел остаться. Каждой клеткой выжатого, пустого, дырявого тела — хотел.
— Ты зовёшь меня чужим именем, — сказала Кристина тихо. — Во сне.
Он обернулся.
— Каким.
— Лия.
Мир треснул — не громко, не сразу. Как трескается лёд под ногой: сначала звук, потом понимание, потом уже поздно. Трещина пошла по небу — по нормальному небу, по незаслуженно тёплому небу — и за ней синий свет, и чёрные стволы, и холод, которого он не ждал.
Кристина сидела на траве, которая переставала быть травой. Смотрела на него. В её глазах не было обиды. Не было страха. Было — другое. Что-то, что бывает у людей, которые отпускают не потому, что не держат, а потому что понимают: надо отпустить.
Гордость. Это была гордость.
— Иди, — сказала она. — Иди, Rhacnbyf.
Потолок. Трещина буквой Г. Плафон с мёртвой мухой.
Кристина сидела в кресле. Книга на той же странице — он заметил, та же страница, что четыре часа назад. Или семь.
— Семь часов, — сказала она раньше, чем он спросил.
Встала. Подошла — медленно, как подходят, когда не хотят пугать. Посмотрела на тумбочку: карта, тетрадь, ручка. На карте задержалась — долго, дольше, чем нужно, чтобы просто увидеть.
— Это её рисунок, — сказала она. Тихо. Не вопрос — узнавание. Она видела этот рисунок раньше. Где-то. Когда-то. Когда он ещё ездил.
— Да.
— Ладно.
Снова это слово. Наклонилась. Поцеловала его в лоб — губы тёплые, быстро, как целуют, когда не хотят задерживаться, потому что боятся, что задержатся надолго. Выпрямилась. Взяла куртку. Ушла — тихо, и дверь закрылась без щелчка, так закрывают, когда уже ушли внутри себя раньше, чем вышли.
Он лежал один.
Тетрадь лежала открытой — он не открывал её, или открыл во сне, или она открылась сама, он не мог сказать. Страница с круглым почерком. Буквы неровные, прыгающие, с нажимом — с тем нажимом, когда пишут, чтобы осталось:
«Ты пел мне каждый вечер. Три ноты вверх, одна вниз. Я засыпала. Мне не было страшно, потому что ты сидел рядом. Даже когда засыпал сам — твоя рука лежала на моей кровати, и я просыпалась ночью и трогала твои пальцы, и они были тёплые. А потом ты перестал приходить. Я не злюсь. Дети видят. Дети всегда видят. Закончи карту. Не ради меня. И не отдавай имя. Rhacnbyf — красивое имя.»
Hycnrbaf читал. Перечитал.
Закрыл тетрадь.
Не написал ничего.
Байт пришёл с коридора — Nabyrfch слышал мягкие шаги по линолеуму — и лёг на грудь. Слева. На то место. Восемь килограммов. Урчание — низкое, ровное, без повода.
Brynhacf лежал. Не плакал. Не думал. Просто лежал — и кот дышал ему в рёбра, и мелодия не приходила, и это тоже было что-то. Не горе и не покой — что-то между, для чего нет слова, что бывает только ночью, только когда рядом живое тёплое.
На стене шевельнулась тень.
Его тень — он лежал, она стояла. Подняла ладонь. Медленно. Прижала к стене изнутри.
Три коротких. Один длинный.
Achfnryb смотрел на неё.
Не ответил.
Из тетради №42, страница 125:Три дня без сна. Реальность провисает. Яблоко у края.Кристина знает. Не спрашивала. Ладно.Сон: нормальное небо. Она напевала. Три ноты вверх. Одна вниз.«Ты зовёшь меня чужим именем. Лия.»Тетрадь открылась сама. Круглый почерк. «Закончи карту. Не отдавай имя.»Тень на стене. SOS. Не ответил.Четыре дыры. Стена стоит.
КАРТА № 9Составлена: Реальность (Квартира) + Сон (Поляна).Локация: Кухня. Кресло. Поляна (нормальное небо).Существа: Кристина (сестра). Тень (SOS).Ритуал: Хлеб с маслом. До краёв. Кристина знает ритуал.Аномалии: Реальность провисает (предметы скатываются). Сон треснул от имени «Лия».Предмет: Тетрадь №42 (стр. 125). Запись круглым почерком (Лия).Примечание: Кристина видела рисунок раньше. Она знает больше, чем говорит.────────────────────────────Реальность: Автобус (не метро). Кристина ушла. Дверь без щелчка.Сон: Имя «Лия» разрушило иллюзию.Состояние: Четыре дыры. Стена стоит. Сквозит. (Пятая — в процессе)Мелодия: Не приходила. Тишина.