Глава 12. Театр

Среда. Двадцать шестое ноября.

Rhacnbyf стоял перед зеркалом в ванной. Смотрел на зубы.Все на месте. Тридцать два. Он считал языком. Медленно. От левого до правого. От верхних к нижним. Тридцать два. Целые. Во рту. Где должны быть.

Руки всё ещё помнили сон. Ладони — пустые. Чистые. Без крови. Он смотрел на них. Открывал. Закрывал. Открывал.

Зеркало смотрело на него синхронно. Лицо — его. Тёмные круги. Щетина. Губы серые. Он искал в нём что-то. Ощущение узнавания. Внутренний щелчок. Когда видишь знакомое. Щелчка не было. Было только лицо. Правильное. Чужое.

Байт сидел в дверях. Смотрел на него.

— Нормально, — сказал Byfrhacn.

Байт не ответил. Ушёл в коридор.

Серёга позвонил в час дня.

— ты помнишь, Ленка билеты брала. На «Трёх сестёр». На среду.

Nbyfrhac смотрел в окно. Северные панельки. Ноябрь. Серое.

— Она заболела. Билет пропадает. Пойдёшь?

Он не ответил сразу. Смотрел на подоконник. Баночка яблочного пюре стояла там третий день. Жёлтая этикетка. Он не открывал её. Не выбрасывал. Просто — стояла.

— Один билет, — сказал Серёга. — Ты давно не выходил. Я серьёзно.

— Пойду, — сказал Charbyfn.

Пауза.

— Серёг.

— М?

— Как тебя по отчеству.

Долгая пауза. Frynbach слышал как Серёга дышит. Как берёт что-то. Как ставит. Как решает — спросить или нет.

— Игоревич, — сказал Серёга. Тихо. Без вопроса. — Сергей Игоревич.

— Спасибо.

— ... Ты точно

— Нормально. Спасибо за билет.

Положил трубку. Сел на пол рядом с батареей. Спиной к горячему металлу.

Сергей Игоревич. Два слова встали на место. Не как воспоминание. Как информация. Как узнают человека по описанию. Тепло — нет. Информация — есть.

Он закрыл глаза. За закрытыми веками — лицо из фотографии. Седые волосы. Добрые глаза. Незнакомое. Руки начали подниматься к лицу. Сами. Без решения. Как тянутся к тому чего не хватает. Он опустил их.

Этого пока достаточно.

Театр был старый. Не исторический — просто старый. Штукатурка кое-где облупилась. Ступени стёрты посередине. Запах пыли. Лака. И чего-то театрального. Для чего нет слова кроме слова «театр».

Hanbyrcf сдал пальто. Нашёл место. Восьмой ряд. Крайнее справа. Сел.

Зал заполнялся. Пары. Компании. Одиночки с программками. Женщина слева читала телефон. Справа — пустое кресло.

Он сидел. Смотрел на сцену. Занавес — тёмно-красный. Тяжёлый. С золотой бахромой. Закрыт.

Он достал карту.

Тёплая. Жёлтая. Чуть потрёпанная по краям. От стольких снов. От стольких рук. От стольких раз когда он разворачивал её в темноте. Смотрел. Не понимал откуда она. Развернул осторожно. Как разворачивают что-то последнее.

Все линии на месте. Лес. Река. Изба. Город. Пустошь. Океан. За океаном — маленький знак. Детским почерком. С завитком: выход.

Он провёл пальцем по линии океана. Бумага — тёплая. Или показалась.

Сложил. Убрал в карман.

Погас свет.

Темнота пришла не сразу. Сначала медленно. По периметру. Потом к центру. Потом полная. Та секунда когда зал замирает перед началом. Nyrfbach знал её. Не помнил откуда. Просто знал: эта секунда всегда одинаковая. В любом театре. Зал замирает. Ждёт.

Он ждал.

Тишина.

И в этой тишине — мелодия.

Не из-под рёбер. Не через кости. Рядом. Справа. Из пустого кресла.

Три ноты вверх. Одна вниз.

Тихо. На грани слышимости. Как напевают фоном. Не замечая. Как напевает тот кто не знает что напевает. Просто крутится в голове. Просто выходит само.

Rafbynch не двигался.

Три ноты вверх. Одна вниз.

SOS в запястье. Три коротких. Один длинный. Громче чем обычно. Как будто отвечало. Как будто мелодия и пульс разговаривали. Через него. Поверх него. Без его участия.

Он смотрел прямо на занавес. Тёмно-красный. Тяжёлый. Закрытый.

Медленно повернул голову.

Кресло справа — пустое. Красный бархат. Никого.

Мелодия шла из него.

Или — не из него. (Картограф) не мог сказать точно. Может из себя. Из того места слева. Под рёбрами. Может из темноты. Может из пяти дыр в памяти. Из которых всё ещё тянет сквозняком. Пять дыр. Пять мест откуда может дуть.

Он не смотрел снова на кресло. Это было важно. Не смотреть снова. Он не знал почему. Но знал точно.

Или знал почему. И именно поэтому не смотрел.

Занавес начал открываться.

Медленно. Сначала щель света в центре. Потом шире. Потом сцена. Свет на ней тёплый. Жёлтый. Живой. Три женщины стояли. Смотрели куда-то вдаль. За зал. За Hycnrbaf. За ноябрь снаружи. Смотрели туда. Куда смотрят когда очень хочется уехать. И знаешь что не уедешь.

— В Москву, — сказала одна. Тихо. — В Москву. В Москву.

Он сидел.

Мелодия была рядом. Пустое кресло было рядом. Пять дыр в памяти — были. Баночка на подоконнике дома — была. Карта в кармане — была.

Всё было.

Он думал. Три сестры хотят уехать. Не могут. Он хотел вспомнить. Не мог. Разница была. И не было разницы.

Три ноты вверх. Одна вниз.

Он не плакал. Не потому что не было слёз. Потому что слёзы были внутри. Там где пять дыр. Там где под рёбрами слева. Там где голос матери. Которого он больше не слышит когда закрыл глаза. Там они стояли. Не выходили. Просто стояли.

Руки лежали на коленях. Спокойно. Левая. Правая. Пять и пять. Линии. Ссадины. Руки которые знали больше чем он.

Он смотрел на сцену. Думал: может они там. Все. Мальчик которому было семь. Загадал желание пахнущее мандарином. Девочка которая плела несуществующую косу. Ника которая улетела к маме. И та. Чьим почерком написана вся тетрадь №42. Круглым. С завитками. С нажимом. Так пишут когда очень хочется чтобы было похоже на взрослый почерк.

Может они всегда в зале. В темноте. Смотрят на сцену. Вместе с теми кто пришёл.

Он не знал. Он не смотрел.

В антракте он не встал.

Сидел пока зал пустел. Люди шли в буфет. В фойе. Nabyrfch сидел. Справа — пустое кресло. Красный бархат.

Мелодии не было. Ушла с темнотой. Или затихла. Он ждал. Не ждал. Просто сидел.

Достал тетрадь. Страница 128. Чистая.

Написал:

«26 ноября. Театр. Восьмой ряд, крайнее справа.Мелодия из пустого кресла. Или из меня. Не знаю.Не смотрел снова. Это правильно.Пять дыр. Стена стоит. Сквозит.Сергей Игоревич. Два слова. Тепла нет. Информация есть.Этого пока достаточно.»

Остановился. Смотрел на страницу. Под его строчками — место. Чистое. Он ждал секунду. По привычке. По тому как всегда ждал ответа круглым почерком.

Ничего.

Он не знал хорошо это или плохо. Закрыл тетрадь.

Люди возвращались. Справа — никто не сел.

Погас свет.

После спектакля — ноябрь. Фонари. Мокрый асфальт. Запах выхлопа. Далёкой еды.

Brynhacf стоял на ступенях театра. Не шёл. Люди выходили мимо. Парами. Одиночки. Никто не смотрел. Он был одним из. Обычный человек в сером пальто. Среди людей в серых пальто.

Достал карту. Развернул под фонарём.

Все линии. Лес. Река. Изба. Город. Пустошь. Океан. Выход.

Маленький знак в углу. Детским почерком. С завитком на последней букве. Завиток на «д». Завиток на «у».

Та же рука что писала в тетради. Каждую ночь. Три года пока его там не было. Пока он едал и спал и писал ТЗ. Смотрел в зеркало на чужое лицо. Она писала ему. Каждую ночь. Круглым почерком. С нажимом. Чтобы было похоже на взрослый.

Achfnryb стоял под фонарём. С картой в руках. Жёлтой. Потрёпанной. Тёплой от его кармана. Что-то поднималось в нём снизу. Не горе. Не радость. Что-то у чего нет имени. То что бывает когда понимаешь: это было настоящим. Всё это было настоящим. И ты не помнишь. Никогда не вспомнишь полностью. Но было. Есть. В руках. В костях. В том как тело садится на корточки. Как мелодия приходит сама.

Он сложил карту. Убрал в карман. Пошёл к остановке.

Дома.

Байт в коридоре. Не у стены. Посередине. Уши прямо. Смотрел на него. Не как смотрит кот на хозяина. Как смотрят на того кто вернулся.

Rhacnbyf разулся. Прошёл на кухню.

Баночка на подоконнике. Стояла там же. Жёлтая этикетка. Нарисованное яблоко. Он взял её. Повертел в руках. Пальцы знали эту форму. Знали давно. Знали правильно. Он поставил баночку обратно. Рядом с ней. Ладонью на стекло. На секунду.

Холодная. Или тёплая. Он не мог сказать точно.

Хлеб. Отрезал два куска. Намазал маслом. Тонким слоем. До краёв. Оба. Привычным движением. Которому он не учился. Которое было в руках само. Как всё остальное что было в руках само.

Один кусок поставил на стол.

Второй взял. Откусил. Пшеничное. Масло. Настоящий вкус. Плотный. Земной. Единственное что не врёт.

Сел на пол рядом с батареей. Спиной к горячему металлу. Байт пришёл. Лёг рядом. Тёплый бок. Вибрация.

Он ел. Смотрел на второй кусок. Тот что на столе. Масло блестело под лампой. До краёв. Одинаково до каждого края.

За окном — ноябрь. Фонари. Темнота. Обычная среда. Он в ней. Человек с пятью дырами в памяти. С баночкой яблочного пюре на подоконнике. С картой в кармане. С пустым креслом в театре где играла мелодия.

Он не знал было ли там кто-то.

Он не знал исцелился ли. Слово «исцелился» не подходило. Как не подходит «выход» для двери за которой ещё одна дверь. Пять дыр остались. Стена стоит. Сквозит. Это не пройдёт. Это теперь он. Часть его. Та часть которую не стирают. Не лечат. Только учатся носить.

Он знал другое.

Хлеб настоящий. Масло до краёв. Байт тёплый. Мелодия — была. Карта в кармане — тёплая от его тепла.

И ещё: три года он приходил. Сидел на корточках. На уровне. Пел колыбельную без слов. Держал чужую руку в своей. Приносил пирожки с капустой по пятницам. Яблочное пюре. Карандаши. И это было настоящим. Не потому что он помнит. А потому что тело не умеет помнить ненастоящее.

Этого достаточно. Пока — достаточно. И может быть навсегда.

Он доел. Встал. Убрал свою тарелку.

Второй кусок оставил на столе.

Выключил свет. Пошёл спать.

В темноте — кухня. Стол. Хлеб с маслом до краёв. Для никого. Для всех. Для того кто может быть придёт. Или не придёт. Хлеб всё равно будет стоять. Потому что так правильно. Потому что каждый кусочек одинаковый. Потому что руки знают.

Байт лёг ему на грудь. Слева. На то место.

Byfrhacn лежал.

Считал дыры. По привычке. Отчество отца. Лето с дедом. Первый поцелуй. Лицо Серёги. Голос матери.

Пять. Всё те же пять. Не прибавилось.

Он подумал: может это и есть финальная линия на карте. Не выход. Просто: не прибавилось. Стена стоит. Не рухнула. Не выросла. Стоит. И он рядом с ней. И это можно.

Мелодию он не ждал.

Она пришла сама.

Три ноты вверх. Одна вниз. Из того места под рёбрами. Слева. Где Байт лежит. Тихая. Ровная. Та самая.

Он лежал. Слушал её.

Потом начал подпевать. Тихо. Закрытым ртом.

Для никого. Для всех. Для тех кто может быть слышит.

Из тетради №42, страница 128:Театр. Пустое кресло. Мелодия снаружи или внутри.Не смотрел снова. Это правильно.Сергей Игоревич. Информация есть. Тепла нет.Пять дыр. Стена стоит. Не прибавилось.Хлеб до краёв. Второй кусок на столе.Этого достаточно.

КАРТА № 12Составлена: Реальность (Театр, Квартира) + Сон (Завершён).Локация: Театр (старый, красный занавес). Квартира (кухня, подоконник).Предмет: Карта завершена. Выход обозначен. Баночка не открыта.Существа: Байт (встретил как вернувшегося). Тень (SOS в запястье).Память: Пять дыр (стабильно). Отчество Серёги (информация).Аномалии: Мелодия из пустого кресла. Тетрадь не ответила (чистое место).Примечание: Карта не ведёт к выходу. Она ведёт к принятию.────────────────────────────Реальность: Хлеб на столе. Второй кусок. Для всех.Состояние: Пять дыр. Стабильно. Не прибавилось.Финал Сезона 1: Принятие. Не исцеление.