Глава 16
Он не просыпался между снами. И это меняло всё.
Снег кончился.
Под ногами была земля — мёрзлая, с сухой осенней травой которая хрустела при каждом шаге, но хрустела как-то неправильно, чуть позже чем надо, будто звук не успевал. Сосны сменились берёзами. Берёзы здесь были старые, с чёрными наростами на белой коре — не трутовики, что-то другое, живое, медленно дышащее. Тимур не стал смотреть близко. Некоторые вещи лучше не проверять на близком расстоянии — это он уже начинал понимать.
Лиса шла рядом. Молчала. Хвост держала низко.
— Куда теперь, — сказал он. Не спросил — сказал. Вопросительная интонация здесь тратилась впустую.
— Никуда, — ответила лиса. — Оно само найдёт. Лихо всегда само находит. Это его работа.
Тимур хотел спросить что такое Лихо, но что-то в нём — то же самое что раньше сказало замри — сказало: не надо. Ты уже знаешь. Не знаешь словами, но знаешь телом. Вспомни когда у тебя кончались деньги в самый неподходящий момент. Вспомни когда ломалось именно то что не должно было. Вспомни дни когда всё шло наперекос — не злобно, не прицельно, а просто как идёт вода по щели, без умысла, по наклону.
Это было оно. Просто у него не было лица.
Теперь будет.
* * *
Тимур услышал его раньше чем увидел — шаги. Один. Пауза. Один. Пауза. Не хромота — что-то другое, асимметричное, как будто одна нога считала шаги по-своему, на другой счёт. Берёзы расступились в небольшую прогалину, и он вышел.
Худой. Очень. Того рода худоба которая бывает у людей после долгой болезни — когда тело уже не помнит как было иначе. Высокий, с плечами которые чуть осели внутрь, как будто груз на них давил не снаружи а изнутри. Одежда старая, серая, не рваная но потёртая до состояния когда вещь перестаёт принадлежать какому-то времени и существует сама по себе, вне. На голове — волосы длинные, прямые, цвета мокрой золы.
Лицо было наполовину.
Правая половина — обычная. Нос, щека, губа, ухо. Глубокая морщина от носа до угла рта. Кожа с сетью мелких трещин как у человека который много времени провёл на ветру. Правый глаз — серый, спокойный, смотрел на Тимура с тем особым выражением которое бывает у очень старых людей: без удивления, без интереса, просто — смотрел.
Левая половина лица была гладкой. Совсем. Как будто её не лепили с живого человека а отлили из воска по памяти, заполнив все углубления, сгладив все неровности. И посередине этой гладкой половины, там где должен был быть левый глаз — один глаз. Большой. Круглый. Без века. Радужка цвета старого железа, зрачок как дыра, и он двигался — медленно, почти ленно, как движется глаз существа которое смотрит на тебя давно и намерено смотреть ещё долго.
Оно не нападало.
Оно просто стояло и смотрело, и в этом взгляде не было злобы — что было куда хуже злобы. Злоба означала бы что ты ему нужен, что ты важен, что ты что-то значишь в его системе. В этом взгляде было другое. Тебя заметили — вот и всё. Как замечают камень на дороге. Как замечают лужу. Ты просто оказался здесь, и теперь оно здесь тоже.
— Ты ведь не злое, — сказал Тимур.
Лихо наклонило голову. Правая половина лица сделала что-то похожее на улыбку — краткое, быстрое движение, которое было скорее привычкой чем чувством.
— Злое? — голос был тихий, сухой, как скрип ветки в безветренный день. — Нет. Просто прихожу. Когда зовут.
— Я тебя не звал.
— Нет, — согласилось Лихо просто. — Ты звал другое. Но я иду первым. Всегда первым. Потому что я — не причина. Я — щель. Когда в человеке есть щель, через неё входит всё остальное. А я только показываю где она.
Оно подошло ближе. Тимур заставил себя не отступить. Единственный глаз смотрел ровно — без угрозы, без тепла, как смотрит инструмент который не знает что он делает, просто делает.
Лихо подняло руку и приложило к его груди — плашмя, ладонью, там где под рёбрами жила та пустота которую он возил с собой уже — сколько? Он не мог вспомнить сколько. Давно.
Рука была холодной. Холод прошёл сквозь футболку и сквозь кожу и добрался до пустоты изнутри, и пустота на секунду стала видимой — не образом, не картинкой, а просто объёмом, точным размером, как бывает видна дыра в стене когда сквозь неё дует.
Маленькая. Она была маленькой.
Детского размера.
* * *
— Щель давно, — сказало Лихо, убирая руку. — Через неё многое ушло. Сначала маленькое. Потом большое.
— Что ушло, — сказал Тимур. Снова не вопрос.
Лихо не ответило сразу. Оно смотрело на него железным глазом — и в этом взгляде что-то медленно менялось. Не злоба. Не жалость. Что-то ближе к тому чувству которое испытывает человек когда видит другого человека с такой же травмой. Узнавание. Молчаливое, без слов.
— Ты не хочешь знать, — сказало Лихо наконец. — Думаешь хочешь. Но я вижу щель — я знаю что в ней. Ты закрыл её сам. Изнутри. Это тяжелее всего закрыть изнутри — нужно было очень хотеть не знать.
Тимур молчал.
— Я не скажу тебе что там, — добавило Лихо. — Не потому что не могу. Потому что не моё. Моё — только показать щель. Всё остальное — твоё.
Оно отступило на шаг. Потом ещё. Берёзы за его спиной качнулись — без ветра, просто качнулись, принимая. Лихо уходило так же как пришло — один шаг, пауза, один шаг — пока не растворилось между белыми стволами, пока единственный железный глаз не погас в темноте как гаснет фонарь когда уходят последние.
Лиса долго молчала рядом.
— Тебе повезло, — сказала она наконец.
— Это было везение?
— Оно не взяло ничего. Обычно берёт. Небольшое — но берёт. Ложку. Пуговицу. Час сна. Оно кормится тем что не замечают.
Тимур посмотрел на свои руки. Пересчитал пальцы. Десять. Потом посмотрел на грудь — там где была ладонь. Ничего не изменилось снаружи. Но пустота внутри теперь имела форму. Точную, измеримую, детского размера.
Он знал эту форму.
Просто ещё не знал откуда.
* * *
Лихо Одноглазое в русском фольклоре не охотится. Это важно. Оно не выбирает жертву, не расставляет ловушки, не мстит. Оно просто оказывается рядом с тем у кого уже есть щель. У кого уже что-то сломано.
Крестьяне боялись его не как разбойника — как погоды. Как наводнения. Ты не сделал ничего плохого. Просто оказался в низине когда пошёл дождь.
Единственный способ избавиться от Лиха в старых текстах — передать его другому. Подарить. Оставить вместе с вещью, с едой, с добрым словом сказанным неискренне. Люди передавали его друг другу столетиями.
Ты думаешь — какой ужас, как можно так поступить с другим человеком.
А я тебя спрошу: ты никогда не срывался на том кто не виноват? Никогда не приносил домой то что случилось на работе? Никогда не передавал дальше то что получил?
Лихо всегда шло первым. Задолго до того как у него появилось имя.
* * *
Из полевых записей этнографа В. Иваницкого, Вологодская губерния, 1889 год: «Старуха Авдотья рассказывала, что Лихо приходило к её мужу после того как утонул первый сын. Говорила — не видела его, но слышала: ходит по двору ночами, считает что осталось. Муж после того не мог удержать ничего в руках. Топор, плуг, ребёнок — всё выскальзывало. Через год умер второй сын, сам упал в колодец. Авдотья говорила — не Лихо убило. Лихо только считало.»
* * *
КАРТА № 2составлена по памяти. масштаб изменился — лес стал больше.Берёзовый лес. Прогалина (координаты неточны — прогалина сместилась).Существо: одно. Без агрессии. Оставляет след в виде отсутствия.Щель в груди картографа: задокументирована впервые.Размер щели: детский.Примечание: карта № 1 и карта № 2 не совпадают. Лес на карте № 1 был сосновым.Лес на карте № 2 берёзовый. Это один лес.Картограф пока не заметил несоответствия.