Глава 17
Кто-то дёрнул за нитку, вшитую в основание черепа — и Тимур оказался в квартире. Потолок. Штукатурка. Старая лепнина с отколотым углом которая каждое утро была на том же месте и каждое утро требовала секунды чтобы вспомнить что это нормально, что она здесь, что так и должно быть.
Он не двигался. Тело лежало в мокрой майке, мокрой простыне, с открытым ртом и языком как бумага, и сердце работало так быстро и так близко к коже что, казалось, его можно было видеть снаружи — это движение под грудиной, это торопливое, бессмысленное. Во сне он тратил всё. Что бы там ни происходило — оно забирало всё до дна, и митохондрии не успевали, и просыпался он не отдохнувшим а разобранным, как разбирают часы и не успевают собрать обратно до утра.
Лежал ещё. За окном — конец темноты, не свет ещё, просто серое на сером, и в этом сером был привычный ужас: ещё один день, ещё одна длинная светлая пустота до следующей ночи. Он встал, прошёл на кухню не включая свет, пил воду над раковиной большими глотками, смотрел на своё отражение в тёмном стекле — там оно было чуть другим. Не страшно другим. Просто с задержкой в полсекунды, с пропорциями которые не назовёшь словами, только почувствуешь. Он подождал. Отражение выровнялось, стало узнаваемым, его. Или память загрузилась — он не знал как это правильно называть и не хотел знать.
Посмотрел на ладони. Чистые. Но в складках, под ногтями — темнота. Или показалось.
Открыл хлебницу. Отломил кусок батона. Откусил, и пшеничный запах сделал что-то с воздухом вокруг него — сгустил, потеплил, на секунду наполнил кухню чем-то чего там не было.
Длинный стол. Клеёнка в клетку, затёртая на углах. Маленькие руки тянутся к хлебу. Голос — детский, с трещинкой, как бывает когда долго не говоришь громко: «Это самое вкусное, что вообще есть.» Руки были горячее хлеба. Температуру рук он помнил. Только это. Больше ничего вокруг не держалось — ни лица, ни имени, ни комнаты, только клеёнка и горячие маленькие руки и голос с трещинкой.
Тимур стоял с батоном и не двигался. Потом воспоминание закрылось — само, тихо, как закрывается дверь когда сквозняк стихает.
Он доел хлеб. Лёг обратно. Закрыл глаза.
Уснул раньше чем успел это заметить.
* * *
Он стоял за избой.
Не за той избой — не за той что на курьих ножках, не за той где старуха. За другой, обычной, деревенской, с просевшей крышей и почерневшими брёвнами. За ней начинался овраг — неглубокий, метров пять, заросший чем-то чёрным и блестящим. Не кусты, не трава — стебли с шипами, длинными, загнутыми крючками, перепутанными в тугой клубок, в котором нет ни начала ни конца. Запах оттуда шёл ржавый, живой, мясной — запах чего-то большого и давно не двигавшегося.
В шипах было существо.
Огромное — размером с лошадь, но не лошадь. Мышечная ткань там где должна быть шкура, кости белые в красном, петли кишечника которые блестели на воздухе холодно и влажно. Несколько глаз — на голове, на боку, на сгибах конечностей, которых было больше чем надо. Три рта, сжатые в тонкие прямые линии. Оно не кричало. Оно не просило. Оно лежало в шипах и смотрело на Тимура всеми глазами сразу — без злобы, без страха, с тем особым терпением которое бывает у того кто ждал очень долго и уже не ждёт, просто существует рядом с ожиданием как с мебелью.
Под ним, в земле между корнями — старые следы. Чьи-то. Кто спускался в этот овраг до Тимура. Следы заросли, присыпались — давно. Тот человек не вернулся. Или вернулся и не остановился — что, возможно, одно и то же.
Тимур спустился по мокрой земле. Не думал. Тело уже шло — вниз, к оврагу, к тому что было внутри. Не от героизма, не от жалости — от чего-то более простого и более старого, от того же что заставляет нагнуться за упавшим, не взвешивая, просто потому что иначе не умеешь.
Обхватил первый шип обеими руками. Вытащил. Влажный хруст. Кровь залила ладони — горячая. Существо вздрогнуло молча, ни один рот не открылся. Тимур взялся за второй. За третий. За двадцатый. Руки были в ссадинах, на левом запястье — длинная жгучая царапина, и он не остановился, тело работало ровно, без ускорения, без пауз, как работают когда умеют и когда не нужно думать чтобы продолжать.
Последний шип вышел с чавканьем.
Существо легло на бок. Дышало — медленно, с усилием, с тем звуком которым дышат когда дыхание раньше было невозможным.
Тимур поднял его — тяжелее чем ожидал. Понёс к ручью. Зачерпнул воду ладонью — неудобно, много утекало между пальцев, зачерпнул снова, поднёс к ближайшему рту. Существо пило долго и жадно, с теми влажными звуками которые издают все живые когда им наконец дают то чего не хватало — без разницы кто это, человек, зверь, что угодно с ртом и с жаждой.
Не поблагодарило. Смотрело всеми глазами — спокойно, без удивления. Как будто знало что кто-нибудь когда-нибудь остановится. Как будто ждало этого без обиды, без счёта времени.
Тимур стоял по колено в ручье и промывал ему раны. Весь в крови — своей и чужой, уже не разобрать. Вода уносила её вниз по течению тонкими красными нитями, расплетавшимися в прозрачное. Он не чувствовал себя героем. Просто не прошёл мимо — и всё, это было единственное объяснение которое у него было, и оно его устраивало.
Одно из глаз на боку моргнуло — медленно, отдельно от остальных. Смотрело на него только оно, уже не все сразу — только этот один, и в нём было что-то от чего горло сжалось без причины, без слов, просто сжалось.
Тимур закончил. Выпрямился. Постоял немного.
На краю оврага обернулся — один раз. Существо лежало у ручья, дышало ровнее. Один глаз на боку всё ещё смотрел вслед.
* * *
Утро пришло не как пробуждение — как продолжение. Он лежал и не понимал где кончился сон и началась квартира, они были одной температуры, одного цвета за закрытыми глазами, и несколько секунд он существовал в этом промежутке где нет ни там ни здесь и где, если честно, было лучше всего.
Потом потолок. Штукатурка. Лепнина.
Посмотрел на ладони — чистые. Под ногтями темнота. Или показалось. Он уже не проверял дважды — научился не проверять.
Сел на пол рядом с кроватью, спиной к матрасу, колени к груди. Не знал почему так удобнее — просто было. Открыл заметки в телефоне. Нашёл вчерашнюю запись. Под ней, своим почерком — строчка которую он не помнил как написал:
«Не забывай меня.»
Тимур смотрел на неё долго. Взял гелевую ручку — она нашлась на полу рядом, как будто кто-то положил заранее. Написал под чужой строчкой, медленно, буква за буквой:
«Кто ты?»
Ответа не было. Он не ждал. Убрал телефон, поднялся, пошёл на кухню, и между кроватью и кухней — в том коротком коридоре с облупившейся краской и старой вешалкой — на секунду снова почувствовал температуру маленьких рук. Горячее хлеба. Горячее всего вокруг.
Всё нормально, — сказал он.
Никто не ответил. Квартира молчала с привычной своей обстоятельностью — холодильник гудел, батарея иногда щёлкала, за стеной у соседа что-то падало и не разбивалось. Обычное утро. Серое на сером.
Тимур поставил чайник и стал ждать.
* * *
Существо в овраге не имеет имени в этом лесу. Может, ещё получит — позже, в другой главе, в другом фольклоре. Может, нет.
Но ты заметил, да, что Тимур не спросил кто это. Не испугался. Просто вытащил шипы и принёс воды. Это первое что он сделал по своей воле за две главы — не потому что его привели, не потому что его позвали, а потому что сам.
Запомни этот момент. В следующий раз он будет нескоро.
* * *
КАРТА № 3голосовая заметка, 06:14. расшифровка приблизительная.Овраг к западу от избы (предположительно — та же изба, другая сторона).Существо без названия. Раны от шипов. Три рта. Несколько глаз.Картограф: оказывал помощь. Причина — неизвестна самому картографу.Температура крови: горячая. Зафиксировано впервые.
────────────────────────────
Реальность, 06:14: заметка на телефоне. Чужая строчка.
Под ней — вопрос без ответа.
Карты № 1, 2, 3 не совпадают между собой.
Картограф пока не смотрит на предыдущие карты.
Это имеет значение.