Глава 18
Тимур проснулся с ощущением что что-то ушло — аккуратно, пока он спал, как уходит вещь из кармана через дырку которую не замечаешь до тех пор пока не ищешь. Он лежал и ощупывал это место изнутри. Имя — есть. Сестра — есть. Мать — есть. Отец — пусто. Не больно, не тревожно, просто гладко, как стена где раньше была дверь. Он не знал что там было раньше — только что там что-то было.
Голосом, в телефон, быстро:
«Банки. Стеллажи до потолка — костяные, со стенами сросшиеся. В каждой свет. Разный. Некоторые почти мёртвые. Пустых больше чем полных. Трогал одну — детский голос, жираф, солнце, ничего страшного. Именно поэтому не мог убрать руку. Отчество отца — пусто. Лиса сказала: я твой корм. Заплатил сам.»
Выключил запись. Лежал. За окном кончалась темнота — не светало, просто переставало быть ночью, и это был другой процесс, более пустой.
Встал. Не потому что хотел — потому что тело запустило протокол раньше решения. Вода. Раковина. Отражение в тёмном стекле чуть с задержкой, как обычно, он уже не ждал пока выровняется. Просто смотрел в ту точку где лицо, ждал пока запустится день.
На тумбочке лежал жёлтый лист. Ломкий. Линии детской рукой — лес, река, обрыв, что-то за обрывом, много пустых мест. Он не помнил как он оказался там. Он его не клал. Он его не приносил. Он взял его осторожно, двумя пальцами за угол, поднёс к окну.
Бумага была тёплой.
* * *
В библиотеке он нашёл его случайно — не искал, просто тянулся к полке с картами девятнадцатого века и задел соседний стеллаж, и оттуда выпала репродукция. Небольшая, на глянцевой бумаге. Кот. Нарисованный с той степенью точности и любви которая бывает только когда художник рисует снова и снова одно и то же существо и знает его наизусть — каждый вибрис, каждый изгиб уха.
Тимур поднял. Посмотрел на подпись: Луис Уильям Уэйн, 1890.
Вернул книгу на полку. Взял другую — там, где были его кошки позже, и там кот уже был другим: те же черты, та же любовь, но что-то в пропорциях начало смещаться, глаза стали чуть крупнее, узор шерсти чуть сложнее, симметрия чуть напряжённее. Ещё одна книга — ещё позже. Кот стал геометрическим, его шерсть превратилась в узоры которые повторялись и множились, глаза смотрели из каждого элемента орнамента. Последняя репродукция — уже не кот. Фракталы, электрические линии, что-то пульсирующее, живое, в чём ещё можно было угадать форму животного только если знал что искать.
Тимур сидел в библиотеке и смотрел на четыре листа в хронологическом порядке. Один художник. Один объект любви. Тридцать лет рисования того же кота — и за эти тридцать лет мир внутри черепа менялся так, что кот менялся вместе с ним, честно, без искажения, просто отражая то что художник видел. Последние рисунки были не безумием. Они были точным репортажем.
Он сфотографировал все четыре. Вышел на улицу. Шёл домой и думал о банках — о том что в каждой был свет другого цвета и что некоторые тускнели и гасли и что пустых гнёзд было больше чем полных. О том что Уэйн рисовал до конца — в лечебнице, без денег, без признания, просто рисовал потому что иначе не умел. О том что его последние кошки были, возможно, красивее первых — сложнее, плотнее, ярче — и никто не знал как это читать: как разрушение или как что-то другое, у чего не было имени.
Он не знал как это читать тоже. Он просто шёл и нёс фотографии в телефоне и нёс жёлтый лист в кармане и нёс пустое место где было отчество отца, и всё это было одинакового веса, примерно.
* * *
Ночью — снова изба. Но он вошёл сам, без лисы, без поляны. Просто открыл дверь — она была открыта, ждала — и вошёл.
Стеллажи. Банки. Свет.
Он шёл медленно, вдоль первого ряда, не трогая — только смотрел. Янтарный, голубой, розовый. Одна — совсем белая, почти прозрачная, свет в ней ровный и холодный как лампа в операционной. Другая — красная, пульсирующая, быстро, учащённо, нездорово. Третья — зелёная, с медленными переливами, почти спокойная. Он остановился у зелёной. Долго стоял. Ничего не трогал. Просто — рядом.
Потом — пустые гнёзда. Он посчитал их в одном ряду. Двенадцать полных. Девятнадцать пустых. Он не знал что было в пустых — не помнил и не мог узнать, там не осталось даже остатка света. Только пыль и форма отсутствия.
У дальней стены — одна банка на полу, отдельно. Небольшая, с жёлтой этикеткой. Свет внутри розовый, ровный. Он узнал её — та самая, с жирафом. Она стояла не на стеллаже, а на полу, прямо у плинтуса, и рядом с ней — след. Маленький. Босой. Пальцы сведены.
Тимур опустился рядом. Не на колени — сел прямо на пол, скрестив ноги, как садятся у чего-то к чему хотят быть близко но не хотят нависать. Не прикоснулся. Просто сидел.
Из-за жестяной крышки — голос. Тот же. Восемь лет, никакой трагедии:
«…и он такой высокий что я не увидела его голову потому что солнце…»
Тимур сидел и не двигался. Свет внутри банки пульсировал — ровно, живо, розово. Не гас.
Старуха подошла сзади — он не слышал, просто вдруг она была рядом, маленькая, сухая, от неё пахло давно мёртвым и давно живым одновременно.
— Ты сидишь, — сказала она.
— Да.
— Другие трогали. Слушали. Уходили.
— Я знаю.
Она помолчала. Принюхалась.
— Ты оставил что-то снаружи сегодня. На бумаге.
— Четыре рисунка. Один художник. Тридцать лет.
Старуха медленно наклонила голову — то птичье движение, резкое, на фиксированный угол.
— Он видел банки.
Тимур посмотрел на неё.
— Не эти, — добавила она. — Свои. У каждого — свои. Он рисовал то что было внутри них — когда они светились и когда гасли. Он думал что рисует кота. Он рисовал свет.
Тимур снова посмотрел на жёлтую банку. На розовый свет. На след рядом.
— Банки гаснут когда их забывают?
Старуха не ответила сразу.
— Банки гаснут когда тот кто помнил — перестаёт. Иногда потому что умер. Иногда потому что закрыл.
Она ушла в темноту между стеллажами и растворилась там — не исчезла, именно растворилась, как растворяется запах.
Тимур остался сидеть на полу.
Свет в жёлтой банке не гас. Жираф всё ещё был высоким. Солнце всё ещё мешало смотреть вверх. Мама всё ещё говорила задери голову. Это всё ещё было — здесь, в литровой банке с жестяной крышкой, живое, розовое, тёплое.
Он не знал сколько времени сидел. В этом лесу время не считалось так же как тени не падали так же как следы не всегда принадлежали тем кто их оставил. Он сидел пока тело не дало команду — встань. И встал. И пошёл к двери.
У порога обернулся — один раз.
Жёлтая банка стояла там где он её оставил. Свет в ней — розовый, ровный. Чуть ярче чем когда он пришёл. Самую малость. Возможно показалось.
Он не стал проверять.
* * *
Луис Уильям Уэйн (1860–1939). Британский художник, рисовал кошек — тысячами, десятилетиями, с такой точностью и нежностью что Герберт Уэллс написал о нём: он создал кошачий образ который знает каждый британец. Параноидная шизофрения. Госпитализация в 1924 году. Рисовал в лечебнице до конца — без денег, без признания, просто рисовал. Его поздние работы — геометрические, фрактальные, электрические — долго считались свидетельством разрушения. Потом некоторые начали считать их свидетельством чего-то другого. Консенсуса нет до сих пор. Его кошки хранятся в коллекциях по всему миру. Большинство анонимны — он не всегда подписывал.
* * *
КАРТА № 4реальность + сон. граница смещается.Реальность: библиотека. Четыре репродукции Уэйна в хронологическом порядке.Жёлтый лист на тумбочке. Тёплый. Происхождение неизвестно.Сон: изба. Стеллажи. 12 полных банок в первом ряду. 19 пустых.Жёлтая банка отдельно, на полу. Рядом — след босой ноги, детский.Свет при уходе: чуть ярче. Картограф не проверил.
────────────────────────────
Карты № 1–4 не совпадают. Изба меняется.
Отчество отца: пусто. Не восстанавливается.
Картограф впервые не ушёл сразу.