Глава 19
Карта была в кулаке — жёлтая бумага, бурые линии, река которая обрывается на середине. Он не вспомнил как взял её, не вспомнил момент засыпания. Берег уже был — серый песок с чёрными вкраплениями, вода в трёх шагах, гладкая как расплавленное стекло. Тёмная. Без отражений.
Тимур стоял на четвереньках. Снова. Суставы сопротивлялись дольше чем в прошлый раз — или это было в первый раз, он не держал счёт, здесь счёт не держался. Встал. Развернул карту. Нашёл реку. Лия дошла до реки и остановилась — линия обрывалась чисто, без клякс, как будто рука сама знала где нужно поднять ручку.
Он присел. Провёл линию дальше — вдоль берега, к точке которую не видел, но которую рука знала сама, без участия глаз. Вода сдвинулась — не волной, не рябью, целиком, как если бы кто-то под ней перевернулся с боку на бок. Берег сделал шаг назад. Река не отражала и не текла. Она смотрела.
Лиса стояла справа. Рыжая шерсть в пепле, кровь на морде старая, запёкшаяся.
— Она не смогла здесь, — сказала лиса. — Река не далась.
Тимур не спросил кто. Наклонился к воде. В глубине — далеко, в том слое где свет уже не достигает но что-то ещё можно различить — силуэты. Медленные. Один остановился. Поднялся. Лицо женское, молодое, глаза закрыты, родинка под левым. Остановилось в сантиметре от поверхности.
— Лия, — сказал Тимур.
Губы шевельнулись. Звук пришёл не через воздух — через запястье, по кости, вверх по плечу, в грудную клетку, откуда уже и раньше иногда что-то поднималось без разрешения.
— Тимур.
Его имя произнесённое так — обкатанное, гладкое, слово которое произносили тысячу раз пока оно не стало самим собой, отдельным существом, не требующим объяснений.
— Не ходи дальше.
— Я закончу карту.
— Они все так говорили.
Лицо ушло вниз. Не утонуло — именно ушло, решением, медленно.
— Плата за переход, — сказала лиса. — Одно воспоминание.
— Бери.
Лиса ткнулась носом в ладонь. Вдохнула долго, как вдыхают что-то что хотят запомнить навсегда или съесть.
— Лето. Река. Камни. Тебе шесть. Кто-то учит плавать.
— Дед. Вуокса. Мне было...
Пусто. Два слова и форма без содержимого.
Лиса пошла по воде — лапы не тонули, рябь от каждого шага расходилась далеко, слишком далеко для такого небольшого существа.
— Не смотри вниз.
Тимур шагнул. Вода держала — упруго, как мембрана, как кожа натянутая изнутри. Температура тела. Он смотрел вниз.
Лица. Десятки. Мужские, женские, пожилые, совсем молодые. Волосы колышутся в течении которого не было. Глаза закрыты у всех. Под правой ногой — девочка, лет десять, тёмные волосы, круглое лицо, веснушки. Под левой — мальчик, младше, светлый, губы приоткрыты как у ребёнка который уснул с вопросом.
Тимур шёл по ним. Чувствовал каждое лицо через ступни — не физически, иначе, тем способом которым чувствуешь что в тёмной комнате кто-то есть, ещё до того как включишь свет. Каждый шаг тяжелее. Тело плакало не слезами а весом — прибавляло с каждым лицом под ногой, методично, без злобы.
Одна девочка открыла глаза. Лет двенадцать. Голубые. Улыбнулась — мягко, без вопроса, так улыбаются тем кого ждали. Подняла руку. Прижала ладонь к мембране снизу — под его ступнёй. Маленькая ладонь, пять пальцев.
Пошевелила губами. Без звука: приходи завтра.
Тимур оторвал ступню. Шагнул. Не оглянулся — не потому что не хотел, потому что знал: если оглянуться, нога сделает шаг назад сама.
* * *
Другой берег. Чёрный песок. Воздух теплее — как дыхание над ухом, и от этого хуже чем если бы было холоднее. Деревья лиственные, широкие, кора в светящемся мхе. Тихо. Не тишина отсутствия — тишина того что прислушивается.
Колодец стоял между деревьями так, как стоят вещи которые были здесь до деревьев. До леса. Каменный, низкий, мокрый, с белыми прожилками в тёмном камне — похожими на кость. Из него поднимался пар. Запах — молоко. Подогретое на плите, чуть подгоревшее, с той плёнкой которую снимают ложкой, а дети — пальцем.
Тимур заглянул. Белое. Непрозрачное. Поверхность колыхалась изнутри — как будто кто-то в густоте переворачивался с боку на бок, устраивался. Из молока шли голоса — не крик и не шёпот, разговор. Фоновый, с паузами и со смехом, так говорят дети когда рядом взрослый которому доверяют и за словами следить не нужно.
— …а потом она сказала что кошки не летают, а я сказал — откуда ты знаешь, может ночью лета…
Пауза. Другой голос, деловой:
— …дай мне синий, нет, другой синий, который как не…
И третий, тише остальных, почти для себя:
— …мама придёт завтра, она всегда приходит когда говорит, она сказала завтра значит завтра, просто ещё не…
Обрывались. Начинались снова — другое, живое, ни о чём. Колодец был полон детских разговоров ни о чём — и именно поэтому их было невозможно слушать.
Тимур опустил руки. Молоко приняло — мягко, без всплеска. По запястьям, по локти. Голоса стали ближе. Его руки стали меньше — не усохли, а стали детскими: тонкие пальцы, маленькие ногти, ссадина на костяшке среднего. Руки ребёнка которому восемь, или двенадцать, или сколько угодно — руки всех кто когда-либо опускал ладони во что-то тёплое и чувствовал: здесь безопасно.
Потом его руки — снова его. Взрослые, с линиями и с красной полосой на запястье.
Молоко стекало. Впитывалось в кожу без следа. Голоса ушли не сразу — секунду он ещё слышал последний:
— …и рука у него была большая, и я не боялся, потому что он держал…
Тишина.
Лиса стояла в стороне и смотрела на колодец так, как смотрят на то, что не имеет запаха — а значит, почти не существует.
* * *
Дом стоял между деревьями — одноэтажный, с покатой крышей, с крыльцом. Похожий на то что рисуют дети: квадрат, треугольник, дверь, окно. Тимур вошёл.
Стол на шесть мест. Скатерть клетчатая, протёртая до белых пятен на сгибах. Стулья низкие, детские. На каждом — кто-то сидел. Без лиц — гладкая кожа там где должно быть лицо, но одетые: футболка с динозавром, джинсовый комбинезон, платье в горошек, свитер с оленем — шерстяной, колючий, рукава вытянуты. На одежде пятна: трава на коленях, фломастер на манжете, молоко на вороте. Одежда жила. Те кто её носил — нет.
На столе тарелки с голубой полоской по краю. Ложки. Стаканы с яблочным компотом. Хлеб нарезан толстыми кусками, неровно. Каша в кастрюле — манная, без комочков. Всё как будто только что поставили. Как будто сейчас вернутся.
Никто не вернётся.
Тимур сел. Взял ложку. Зачерпнул кашу. Поднёс к тому кто был в свитере с оленем — к гладкой коже там где должен быть рот.
Каша коснулась кожи и стекла. По подбородку которого не было. На свитер. На олений нос.
Тимур взял салфетку. Вытер — промокнул, не тёр. Как вытирают маленьким которые не умеют сами. Как вытирают тем кто уже не может.
Зачерпнул ещё. Поднёс. Стекла. Вытер. Ещё. Стекла. Вытер. Он кормил всех шестерых — по очереди, каждому три ложки, каждому салфетка. Каша кончилась. Он вытер последнюю — девочку в платье в горошек, которое было ей велико. Или она стала меньше.
Лиса стояла в дверях.
— Зачем, — сказала она.
Это был настоящий вопрос, не риторический — она действительно не понимала, смотрела с тем зверским недоумением которое бывает когда сталкиваешься с действием у которого нет функции. Нет запаха, нет прибыли, нет смысла который можно унести.
Тимур не ответил. Встал. Вышел.
* * *
Потолок. Трещина буквой Г. Плафон.
Запах молока — в складках ладоней. Еле уловимый, подогретое, чуть подгоревшее.
Он встал. Прошёл на кухню. Открыл шкаф — не свой, тот где стояли кружки. Нашёл там маленькую — с отколотой ручкой. Не помнил откуда она. Не выбрасывал. Руки знали её место — между его кружкой и стаканом для воды, там где она стояла всегда. Налил молоко. Поставил на стол.
Стоял. Смотрел на неё.
Маленькая кружка. Ни для кого.
Допил сам. Вымыл. Поставил обратно на её место.
За окном начинало светать.
* * *
В тысяча девятьсот девяносто третьем году, в лечебнице Напсбери, санитарка Дороти Чепмен нашла в мастерской забытый лист. На нём был кот — или то что было котом когда-то. К тому времени Луис Уильям Уэйн рисовал уже не животных, он рисовал то что видел изнутри своего черепа — электрические поля, пульсирующие узоры, свет который двигался по законам которых не знал никто кроме него. Санитарка Чепмен сохранила лист. Не потому что поняла. Потому что не смогла выбросить.
Тимур не знал об этой женщине. Он стоял у окна с пустой кружкой и не думал ни о чём из этого. Но то что санитарка Чепмен почувствовала тогда — невозможность выбросить, невозможность пройти мимо, тяжесть в руках от листа бумаги который весил как живое — это он знал. Телом знал, руками. Знал сегодня ночью за столом с ложкой и салфеткой.
Кружку он не убрал обратно в дальний угол. Оставил на своём месте.
КАРТА № 5осознанный вход. плата: Вуокса. [пусто].Река: не вода. Лица. Течения нет.Лия: не вышла. Сказала — они все так говорили.Девочка под ногой: открыла глаза. Приходи завтра.Колодец: молоко. Руки стали меньше — потом снова мои.Дом: шесть безликих. Кормил. Каша стекала. Вытирал.
────────────────────────────
Реальность: маленькая кружка. Место между моей и стаканом.
Руки знали место сами.
Отчество — пусто. Вуокса — пусто.
Пустых мест становится больше. Картограф не ведёт счёт.