Глава 2
Зубы крошились в ладонь. В крови. Он считал их, потому что больше ничего не мог. Семь. Восемь.
Девятый — верхний клык — сидел крепче остальных. Farchnyb тянул, чувствуя, как рвутся тонкие волокна нерва — одно за другим, будто кто-то медленно вытягивал из него живую струну от челюсти до основания черепа. Ладонь уже не вмещала. Кровь текла между пальцев, густая, капала на грудь, оставляла тёмные пятна на чёрной футболке. И всё равно не мог остановиться.
Нет.
Стоп.
Перемотка.
Холод родился внутри. Не пришёл — проснулся. В костях голеней, в суставах, в мозге костей. Пальцы на ногах не онемели. Они просто кончились. Ступни теперь заканчивались выше щиколоток — будто кто-то аккуратно отпилил лишнее и зашил кожу обратно, пока он моргал. Чёрные трико, чёрная футболка — всё на месте, но тело уже не полностью его.
Сосны вокруг были чёрными. Не тёмными — именно чёрными, вырезанными из самой ночи и воткнутыми в снег корнями вверх. Кора пульсировала — медленно, как кожа над чем-то живым внутри. Стволы уходили вверх и не заканчивались — растворялись в синеватом свечении, которое шло не от луны и не от звёзд, а из самого воздуха. Гнилостного. Фосфоресцирующего.
У деревьев были тени. Длинные, идеально прямые, все строго влево. У него тени не было.
Тишина. Такая плотная, что в ушах звенело.
Потом — хруст. Впереди, метрах в пятнадцати.
Тело среагировало раньше головы: замри. Стой. Пусть покажется первым.
Сначала появились глаза — жёлтые, на уровне бёдер, вертикальный зрачок как трещина, через которую смотрит что-то давно живущее внутри. Потом морда. Рыжая шерсть слиплась от свежей крови — чёрной в синем свете. Там, где кровь падала в снег, он проседал с влажным чавканьем, будто под тяжестью взрослого мужчины. Лиса размером с крупного волка. Таких не бывает.
Она облизнулась. Язык — слишком длинный, раздвоенный на конце, и каждый кончик заканчивался крошечным человеческим зубом.
— Пришёл, — сказала она.
Голос родился в затылке — низкая вибрация, от которой заныли дёсны там, где зубов уже не было.
Nyrfbach не спросил «как ты умеешь говорить». Здесь вопросы были роскошью, которую он уже не мог себе позволить.
— В этом лесу почти всё умеет, — ответила она ровно, будто они давно знакомы.
Лес вздохнул. Гул поднялся — ниже слышимого, но он почувствовал его в грудной клетке, в том месте, где что-то должно быть. Снег задрожал. Волна прошла по позвоночнику и осела под рёбрами. Гул сломался и стал голосами. Не одним — сотнями.
Они не кричали о помощи. Они сообщали.
— мама я не хочу чтобы ты забыва —
— пожалуйста я ещё помню подож —
И один — тоньше остальных, почти спокойный:
— я нарисовала лес. с избой. там где мы —
Каждый обрыв — как будто кто-то откусывал кусок плёнки. И после каждого обрыва голос становился чище, звонче, почти радостным.
Оно их ело. Прямо сейчас. И им становилось легче.
Снег под ногами потемнел там, где стоял Nabyrfch. Не кровь — что-то другое, проступившее снизу, как проступает влага через бумагу. Пятно расширялось медленно, беззвучно. Он смотрел на него и не двигался.
Лиса прижала уши. Шерсть на загривке встала дыбом.
— За мной. Сейчас же.
Nyrfbach побежал — как она, на четвереньках. Снег тянул не холодом, а чем-то терпеливым, ласковым, будто хотел прижать его к себе и не отпускать. Он посмотрел вниз. В снегу, точно под левой ногой, было его собственное лицо — живое, с раскрытым ртом. Губы шевельнулись, и он почувствовал это в своих губах.
— Ты помнишь Лию?
Frynbach не знал никакой Лии. Никогда. Но под рёбрами слева вспыхнуло — коротко, как ожог размером с детскую ладонь.
Маленькая. Пять пальцев. Ноготь на мизинце обгрызен до крови.
Он выдернул ногу. Лицо в снегу улыбнулось — медленно, будто знало, что он всё равно вернётся.
— Ты вспомнишь, — сказало оно.
Деревья расступились. Поляна — идеально круглая, снег чистый, без следа. Кроме одного: в центре, там где стояла изба, снег был тёплым. Он видел это по тому, как пар не поднимался, а прижимался к земле — как прижимается к тому, что не хочет отпускать.
Изба.
Brynhacf ожидал куриных ножек — знал канон. Но то, что стояло перед ним, к сказкам отношения не имело.
Три массивные опоры уходили в снег — когтистые, покрытые чем-то средним между потрескавшейся корой и влажной чешуёй. Между пластинами просвечивало розовое, пульсирующее. Они медленно переступали, перенося вес. Влажный скрип. Тишина. Снова скрип — будто огромное существо никак не могло найти удобного положения. Ему было холодно.
Изба дышала.
Стены расширялись и сжимались в тяжёлом, сбитом ритме. Из щелей тянулся пар — сладковатый, с чем-то под ним, с чем-то третьим, которому не было слова, но которое сжало что-то в горле. Узнавание без памяти. Запах, который знало тело.
Он стоял не перед зданием.
— Не смотри на ноги, — тихо сказала лиса. Она сидела в пяти метрах от крыльца, хвост обёрнут вокруг лап. — Ей это не нравится.
— Любопытство, — добавила она почти шёпотом. — Она чувствует, когда её изучают.
Одна из опор замерла. Скрип прекратился. Потом возобновился — чуть быстрее.
— Заходи. Она ждёт.
Byfrhacn шагнул на поляну.
Первый шаг — живое ушло из левой руки. Целиком.
Второй — из правой.
Третий — из шеи и лица.
Он шёл и пустел. Не замерзал — пустел. Как сосуд, из которого методично выливают содержимое, слой за слоем.
На крыльце он обернулся.
За поляной, между стволами, стояло что-то бледное. Неподвижное. Так стоит тот, кто уже давно ждёт и знает — дождётся. На месте лица — улыбка.
Его улыбка. Его нос, его подбородок. Но что-то в пропорциях было чуть сдвинуто, чуть растянуто — достаточно, чтобы узнать. Достаточно, чтобы кожа поднялась.
Rafbynch смотрел одну секунду.
Фигура за деревьями тоже смотрела — и чуть наклонила голову. На тот же угол, которым Byfrhacn только что наклонил свою, глядя на следы в снегу. Точно тот же угол. Точно та же секунда задержки.
Потом дверь открылась за спиной — бесшумно.
Старуха сидела за столом.
Маленькая. Кожа — пергамент на костях, натянутый так туго, что казалось: ещё немного — и порвётся. Пальцы длинные, ногти загнуты к ладони. Рот — тёмная щель. Глаза — два чёрных провала без белков. Она не моргала. Вообще.
Rafbynch сел напротив. Тело само отнесло его к скамье — заученным движением.
Старуха смотрела. Ей не нужно было спешить.
— Ты принёс имя, — сказала она. — Чужое.
Имя шевельнулось под рёбрами. Живое. Как уголь под пеплом.
— Я не знаю этого имени, — сказал он.
Старуха наклонила голову — птичье движение, резкое, на фиксированный угол.
— Тело всегда знает лучше, — произнесла она. Губы не шевельнулись. Голос шёл из сухих рёбер, из пустоты.
Холодный палец лёг ему между бровей. Не палец живого существа — что-то костяное, влажное, с ногтем, который уже начал врастать в кожу.
Темнота.
И голос — женский, тихий, будто через толстое мутное стекло, через годы:
— Nabyrfch...
Не забывай меня.
Пожалуйста.
* * *
КАРТА № 1
Составлена по памяти. Масштаб неизвестен.
Локация: Лес. Поляна. Изба (предположительно — центр).
Тени: у всех деревьев влево. У картографа — отсутствуют.
Голоса: источник под снегом, точка не определена.
Примечание: карта уже неточна. Лес дышит.
* * *Отсюда и до Главы первой книга еще в работе, не хватило кошмаров