Глава 20
За городом — пустошь. Тимур рисовал её, и линии ложились неохотно, ручка скользила по чему-то влажному изнутри, чернила растекались и сохли и снова растекались. Пустошь не хотела быть нарисованной. Но проступала — серая, плоская, земля и небо одного цвета, без линии горизонта, без имени для этого слияния. Свет шёл отовсюду и ниоткуда — не освещал, а обнажал.
Земля под ногами была никакой. Как картон. Как поверхность которая помнит что такое земля, но забыла как она ощущается изнутри.
Лиса шла рядом молча. Уши прижаты, хвост низко, не облизывалась — впервые. В жёлтых глазах не было голода. Было что-то другое. Тимур не спросил что.
Первого безликого он увидел метрах в ста. Маленький, сгорбленный, стоял как стоит вещь — с безразличием к собственному положению которое бывает только у предметов. Тело детское, или взрослое но усохшее, сжавшееся как бумага в огне. Кожа серая, гладкая. Ноги босые. Лица не было — гладкая кожа от линии волос до подбородка, непрерывная, как поверхность яйца. Страница с которой стёрли текст.
Тимур остановился в пяти метрах. Присел на корточки — на уровень. Тело сделало это само, с той привычной точностью которая бывает когда делал одно и то же много раз. Он не помнил когда.
Безликий качался — вправо, влево, как маятник. Из гладкой кожи вместо рта — вибрация:
— Семь.
Пауза. Качание.
— Семь.
Без интонации. Как капает вода. Потом повернулся — и на гладкой коже движение. Не черты. Что-то под кожей пыталось проступить: толчок — здесь был нос, толчок — губы. Ткань не пускала. Но под ней помнило.
— Мне было семь. Когда.
Не закончил.
Их было больше. По всей пустоши, как шахматы после проигранной партии. Один поглаживал воздух — ладонь по чему-то невидимому, по щеке которой не было, по волосам которых не было. Другой — шаг вперёд, шаг назад, снова и снова, тело запомнило последнее движение и повторяло потому что больше нечего. Девочка — или то что было девочкой — сидела на земле и перебирала пальцами, быстро, мелко, плела косу для головы которой не было, для человека который, может быть, забыл её раньше чем она забыла его.
Не страдание. Отсутствие страдания. Покой который хуже боли — потому что боль это хоть что-то.
* * *
Лиса заговорила без предупреждения.
— Я помню когда они были полные. У мальчика который говорит семь — был день рождения. Торт. Семь свечек. Мама задула одну, он не смог сам — лёгкие уже не тянули. Он загадал желание. Оно пахло мандарином.
Тимур посмотрел на неё.
— Я помню всё что съела. Они все во мне — живые. — В жёлтых глазах усталость, старая, глубокая. — Поэтому я ем. Не от голода. Чтобы хоть кто-то помнил.
Она замолчала. Смотрела на пустошь перед собой — туда где безликие стояли и ходили и плели несуществующие косы. Смотрела без голода. Просто смотрела.
* * *
Пожиратель пришёл без звука.
Тимур моргнул — и между двумя безликими стояло что-то чего секунду назад не было. Бледное. Контуры плыли как воздух над асфальтом в жару. Иногда силуэт человека, иногда просто смещение. Потом — лицо.
Его лицо. Нос, подбородок, глаза — его, но расстояние между чертами чуть больше, рот чуть ниже. Как если бы фотографию растянули на три процента. Достаточно чтобы узнать. Достаточно чтобы кожа поднялась.
Пожиратель улыбнулся его улыбкой. Подошёл к безликому — к тому который говорил семь. Сел рядом, на корточки, на уровень. Та же поза что у Тимура. Тот же наклон головы. То же расстояние.
Положил ладонь на гладкую кожу. Провёл медленно. И одновременно — выпил. Не руками. Присутствием. Тихо, методично, как пьют воздух в комнате где долго горела свеча — не видишь как, только чувствуешь что что-то уходит и оседает в чём-то другом.
Безликий выгнулся навстречу всем телом. Гладкая кожа вместо рта растянулась. Улыбка — не лицом, телом. Как обмякает тот кого наконец берут на руки. Становился тоньше, прозрачнее — растворялся без боли, с тем на несуществующем лице которое было покоем. Настоящим.
Тимур сделал шаг к ним. Один. Остановился.
Пожиратель поднял голову. Подождал.
Тимур повернулся. Пошёл.
— Ты для этого и забыл, — сказал Пожиратель негромко — не окликал, говорил в спину. — Та же механика. Та же нежность. Только я честен.
Тимур шёл. Лиса шла рядом.
— Я подожду.
Не угроза. Просто факт, произнесённый голосом который умеет ждать и знает что умеет.
* * *
Лиса остановилась. Ткнулась носом в его ладонь. Вдохнула — и замерла. Долго. Потом:
— Лицо друга. Широкое. Уши торчат. Щербатая улыбка. Пахнет пивом и старой эмалью.
— Бери.
Она ела тихо, без блаженства. Как ест тот кому нужно, но кто не рад. Когда открыла глаза — в них стоял стыд. Настоящий, неудобный, зверю не свойственный. Она отвела взгляд первой.
* * *
Потолок. Трещина буквой Г. Плафон.
Отчество — пусто. Лето с дедом — пусто. Первый поцелуй — пусто. Теперь ещё одно место, там где было широкое лицо с щербатой улыбкой.
Тимур взял телефон. Нашёл Серёгу. Два гудка.
— Алё, Тим, чё случилось?
Голос знакомый, его. Тимур закрыл глаза — искал лицо. Широкое, уши, улыбка. Гладкая пустота там где было.
— Серёг. Скинь фотку. Свою. Любую.
Пауза. Не долгая — секунды три. В этих трёх секундах Серёга, наверное, прикидывал спрашивать или нет. Не спросил. Фото пришло.
Широкое лицо. Уши торчат. Щербатая улыбка. Майка, кухня, свет сзади.
Тимур смотрел. Информация совпадала — вот нос, вот уши, вот улыбка. Тепло не совпадало. Форма на месте. Содержимое вынуто.
— Спасибо.
— Тим. Ты нормально?
— Нет. Но разберусь.
Повесил трубку. Лёг. Смотрел в потолок — в трещину буквой Г, в плафон, в то что было всегда на месте и никуда не уходило. Форма без содержимого тоже, если разобраться.
* * *
Тетрадь лежала на полу рядом с кроватью. Он не помнил как открыл — просто она была открыта, страница сто пятнадцать, и на ней — строчка. Круглый почерк, не его:
«Он был добрый. Тот, до тебя. Тоже приходил. Тоже сидел рядом. Тоже не уходил. А потом забыл своё имя — и стал тем, кто гладит.»
Тимур перечитал. Ещё раз. Взял ручку — написал под чужими словами:
«Как его звали? Того, до меня.»
Закрыл тетрадь. Лёг.
На стене шевельнулась тень. Его тень — он лежал горизонтально, она стояла вертикально, подняла ладонь. Три коротких. Один длинный. SOS из первой ночи, из пола избы, теперь здесь, в квартире, на стене.
Тимур не ответил. Лежал и смотрел пока тень не перестала.
Утром тетрадь была открыта на той же странице. Ниже его вопроса — снова круглый почерк:
«Не помню. Когда имя уходит — уходит всё. Даже из тех кто любил.»
И ещё ниже — его почерк, ночной, неровный, он не помнил как писал:
«Я — Тимур. Тимур. Тимур.»
Три раза. Без объяснения зачем.
Он закрыл тетрадь. Поставил её на полку — туда куда ставил всегда. Поставил аккуратно, корешком к себе. Как ставят вещи которые нужно найти снова.
КАРТА № 6пустошь. граница города. масштаб не определён.Безликие: множество. Повторяют последнее действие. Не страдают.Пожиратель: лицо картографа +3%. Честен. Ждёт.Лиса: не ела до платы. Стыд зафиксирован впервые.
Реальность: звонок Серёге. Лицо — форма без содержимого.
Тетрадь: чужой почерк. Диалог через ночь.
Тень на стене: SOS. Не отвечено.
Пустых мест: отчество, лето с дедом, первый поцелуй, лицо Серёги.
«Я — Тимур. Тимур. Тимур.» Три раза — это уже не уверенность. Это проверка.