Глава 21
Серёга позвонил в два часа дня.
Тимур сидел на полу в коридоре — не знал почему в коридоре, просто оказался там с картой на коленях и ручкой в руке. На карте — лес, но не тот лес, лес который он видел здесь, из окна, три берёзы и кусок асфальта. Он рисовал его уже минут сорок. Берёзы на карте стояли правильно, асфальт лежал правильно, но тени деревьев он нарисовал влево — все три, строго влево, хотя за окном они падали вправо, к стене дома напротив.
— Тим. Ты вчера ночью звонил.
— Знаю.
— В три сорок семь. Я взял — там было дыхание. Минуты три. Потом гудки.
Тимур посмотрел на телефон. В истории звонков — исходящий, три сорок семь, две минуты пятьдесят секунд. Он не помнил.
— Прости.
— Да не в том дело. — Пауза. В ней что-то готовилось — Тимур слышал как Серёга набирает воздух и решает. — Тим, я был у тебя под окнами в четыре утра. Не мог не прийти после такого звонка. Стоял минут двадцать, смотрел на твои окна. Свет не горел. Я не позвонил в домофон — побоялся что ты спишь. Пошёл домой.
Тимур смотрел в окно. Три берёзы. Асфальт. Тени вправо.
— Двадцать минут на улице в ноябрь в четыре утра, — сказал он.
— Ну.
— Из-за звонка который я не помню.
— Ну.
Молчали. Тимур взял карту — нашёл тени берёз. Все влево. Стёр одну. Нарисовал вправо. Рука не хотела, пришлось держать запястье второй рукой.
— Серёг. Я в порядке.
— Ты это уже говорил.
— Я знаю. — Пауза. — Спасибо что пришёл.
Повесил трубку. Посмотрел на карту. Исправленная тень берёзы лежала вправо, как надо — и выглядела неправильно. Он смотрел на неё долго, потом перевернул лист чистой стороной вверх и начал заново.
Тени лежали влево.
Руки просто так рисовали. Он убрал карту под кровать. Лёг. Уснул раньше чем успел снять обувь.
* * *
Лес был другим.
Не сосны, не берёзы — лиственный, густой, с широкими кронами которые смыкались над головой в плотный полог. Сквозь него не шёл свет — он просачивался, жёлто-зелёный, влажный, как свет в аквариуме. Земля мягкая, покрытая слоем прелых листьев — под ногами они не хрустели, а всасывались, издавая влажное чавканье. Запах густой, тяжёлый: гниль, смола, что-то сладкое под ними — забродившее, почти фруктовое, и под этим ещё что-то, чему не было слова, но от чего сводило челюсть.
Лисы не было.
Тимур стоял один — карта в руке, ручка в кармане. На карте — новое место, линии которые он не рисовал: изгиб реки, отметка дерева, стрелка. Чужой почерк. Он шёл по стрелке.
Смех он услышал раньше чем увидел.
Не злой смех, не страшный — искренний, захлёбывающийся, такой которым смеются до слёз, до боли в боку, когда уже хочется остановиться но не можешь. Смех шёл сверху, из крон, перепрыгивал с ветки на ветку, приближался.
Оно упало с дерева перед ним.
Не упало — спрыгнуло, приземлилось на четыре конечности, выпрямилось. Высокое, выше человека, с телом которое было собрано из правильных частей но в неправильных пропорциях: руки длиннее чем надо, пальцы длиннее рук, шея длиннее плеч. Покрыто шерстью — редкой, рыжеватой, в проплешинах где кожа была сухой и шелушащейся. На голове — что-то вроде рогов, но мягкое, подвижное, похожее на уши которые решили расти вверх и не остановились.
Лицо — почти человеческое. Почти. Глаза слишком широко расставлены, рот слишком широк, зубы — свои, человеческие, мелкие, ровные — но их было больше чем надо, они шли в два ряда, и когда оно смеялось все они были видны сразу.
Оно смеялось.
Тыкало в него длинным пальцем — в грудь, в плечо, в колено — и смеялось, и каждое прикосновение оставляло точечный ожог, не глубокий, как от крапивы, и этот ожог тоже смешил его, судя по всему, ещё больше.
— Ты! — говорило оно между приступами. — Ты идёшь! Сюда! Один! — И снова хохот, и снова палец, теперь в лоб, и ожог между бровей.
Тимур не отступил. Стоял и ждал пока кончится.
Смех стих не сразу — затихал волнами, возобновлялся, снова затихал. Существо смотрело на него — с тем выражением которое бывает у того кто смеётся последним и знает это.
— Ты не боишься.
— Нет.
— Они всегда боятся. — Оно присело на корточки — огромное, на корточках оно было с Тимура ростом. — Боятся и убегают. А я догоняю. Щекочу. — Пауза. Что-то изменилось в широком лице — не злоба, что-то сложнее. — До смерти. Они умирают от смеха. Лёгкие рвутся. Я не специально.
Оно сказало это ровно — как говорят о погоде. Факт без оценки.
— Щекотун, — сказал Тимур.
Существо посмотрело на него — внимательно, по-другому.
— Меня давно так не называли. — Голос стал тише. — Меня вообще давно не называли. Все забыли как. Теперь говорят — Шурале. Это тоже я. Но Щекотун — это старше.
Тимур достал карту. Нашёл отметку дерева. Обвёл её.
— Ты оставил мне стрелку.
— Я хотел посмотреть на тебя. — Шурале потрогало карту длинным пальцем — осторожно, почти нежно. — Ты рисуешь. Другие не рисовали. — Помолчало. — Я могу показать тебе дерево. Настоящее. Оно здесь давно. Старше леса.
* * *
Они шли вместе — Тимур и существо которое иногда шло рядом, иногда забегало вперёд, иногда исчезало в кронах и падало обратно с новым взрывом смеха, и каждый раз от пальца оставался ожог — плечо, затылок, ухо. Тимур перестал реагировать. Шурале это раздражало — оно смеялось громче, пальцы становились точнее, но Тимур просто шёл и смотрел на карту и иногда добавлял линию.
Дерево он почувствовал раньше чем увидел — давление в ушах, как при спуске самолёта. Потом — запах. Смола, но не свежая: старая, тёмная, со сладостью которая прошла через годы и стала чем-то другим, почти горькой.
Оно стояло в центре поляны.
Огромное. Ствол шире трёх обхватов — кора чёрная, глубокими бороздами, в бороздах что-то застывшее и тёмное. Корни выходили из земли на три метра вокруг — толстые, узловатые, некоторые выгнуты в петли через которые можно было пройти. В петлях между корней — вещи. Много. Детские: ботинок без пары, кусок синей ткани, деревянная лошадка с отломанной ногой, расчёска с несколькими зубьями. Старые, влажные, вросшие в кору.
В стволе, на уровне глаз — дупло. Из него тянуло теплом. Сладким. Тем самым запахом — молоко, подогретое, чуть подгоревшее.
Тимур сделал шаг к дереву.
Шурале схватило его за плечо. Не ожог — настоящий хват, сильный, пальцы длинные вокруг всего плеча.
— Нет.
Первый раз без смеха.
— Что там.
— То что ты ищешь, — сказало Шурале. В широком лице — что-то чего Тимур не ожидал там найти. Не страх. Что-то тяжелее страха. — Я показал тебе дерево. Это всё. Дальше — не моё.
Тимур смотрел на дупло. Из него шло тепло и запах. Запах который тело знало лучше чем голова.
Шурале всё ещё держало его за плечо. Пальцы не жгли.
* * *
Она стояла у дерева.
Тимур не видел как появилась — просто в какой-то момент она была там, между двумя корнями, спиной к нему. Длинные чёрные волосы, влажные, прилипшие к шее и лопаткам. Белый халат — длинный, до щиколоток, с пятнами которые не были кровью, но которые тоже не были ничем хорошим. Она стояла и смотрела в дупло — неподвижно, как стоят перед чем-то что требует полного внимания.
Шурале отпустило его плечо. Попятилось — бесшумно, что для существа его размера было странным. Тимур краем глаза увидел как оно растворяется в кронах — не убегает, именно растворяется, торопливо, без смеха.
Женщина обернулась.
Лицо — молодое, тридцать, может меньше. Тёмные глаза. Спокойное лицо, слишком спокойное, с той ровностью которая бывает у людей которые видели очень много и перестали удивляться всему сразу. Она посмотрела на него — без угрозы, без приветствия. Просто посмотрела, как смотрит тот кто пришёл делать работу и обнаружил что кто-то мешает.
Тимур почувствовал как сводит горло. Не страх — что-то физиологическое, как реакция на резкий запах или на слишком громкий звук. Тело знало что-то о ней что голова ещё не успела.
— Ты не должен был это видеть, — сказала она.
Голос ровный. Не злой.
— Кто ты.
Она не ответила. Повернулась обратно к дереву. Положила ладонь на кору рядом с дуплом — туда где борозды были глубже всего — и стояла так, и Тимур видел как что-то под её ладонью медленно меняется, как кора становится чуть светлее там где рука, как будто она что-то вытягивает или что-то отдаёт, он не мог понять.
Он сделал шаг к ней.
Она исчезла.
Не ушла — исчезла, между одним его шагом и следующим, и осталось только тепло от её ладони на коре — Тимур потрогал это место, кора была теплее чем должна, теплее чем воздух вокруг, и в глубоких бороздах — что-то светлое, новое, как будто дерево в этом месте начало медленно, очень медленно, заживать.
Из дупла — запах. Молоко. Тепло. И под ним — что-то чему он не мог дать имя, что сжало что-то под рёбрами и не отпускало.
Тимур убрал руку от коры. Достал карту. Отметил дерево. Написал рядом маленькими буквами: белый халат. Зачеркнул. Написал снова.
* * *
Серёга приехал без звонка — просто позвонил в домофон в семь вечера, и Тимур открыл не спрашивая кто, потому что никто кроме Серёги не приезжал без звонка.
Вошёл. Огляделся. Сел на кухне. Тимур поставил чайник.
— Покажи руки, — сказал Серёга.
— Что?
— Руки покажи.
Тимур положил руки на стол. Серёга смотрел — на ладони, на запястья, на ссадины на костяшках. Три ссадины, свежие, он не помнил откуда.
— Ты ночью в коридоре сидел, — сказал Серёга. — На полу. С картой. Я в домофон смотрел — там камера на подъезд. Ты вышел в три ночи, сел на ступеньки перед домом, сидел минут десять, потом вернулся. Босиком. Ноябрь.
— Ты следишь за домофоном?
— После звонка — да.
Чайник закипел. Тимур налил две кружки. Поставил перед Серёгой его кружку — большую, синюю, с отколотым краем. Серёга посмотрел на неё.
— Это моя кружка. Я её тут оставил три года назад.
— Я знаю.
— Ты её не выбросил.
— Нет.
Серёга взял кружку. Держал обеими руками. Смотрел на чай.
— Тим. Ты идёшь куда-то ночью. Не просыпаясь. Босиком в ноябрь. Я не психолог, я не знаю как это называется, но это — не нормально.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты мне говоришь «я в порядке»?
Тимур смотрел на свои руки. Три ссадины. Откуда. Кора. Глубокие борозды в коре — он тёр по ним ладонями. Он не помнил этого. Тело помнило.
— Серёг. Ты можешь остаться сегодня?
Пауза.
— Да.
— Просто здесь. Не надо ничего делать. Просто — быть здесь.
— Да, — сказал Серёга. — Я остану.
Они пили чай. Не говорили. За окном темнело — быстро, как темнеет в ноябре, без предупреждения, просто раз — и уже ночь.
Серёга уснул на диване в одиннадцать. Тимур сидел на полу рядом — спиной к дивану, колени к груди. Слушал как Серёга дышит. Ровно. Живой.
Тени на стене не шевелились.
Впервые за много ночей — не шевелились.
* * *
Шурале — лесной дух татарского фольклора. Косматый, с длинными пальцами, смеётся. Щекочет путников до смерти — не от злобы, от природы: он так устроен, это его способ касаться мира. Татарские крестьяне знали: если встретил Шурале — не смейся в ответ. Смех заразен. Начнёшь смеяться сам — не остановишься. Лёгкие разорвутся изнутри от собственного смеха. Самая страшная смерть — от того что должно было быть весельем.
КАРТА № 7лиственный лес. другой. масштаб не совпадает с предыдущими.Шурале: показал дерево. Отступил от неё.Дерево: детские вещи в корнях. Дупло. Запах молока.Белый халат: появилась у дерева. Исчезла. Кора светлее там где рука.Некартируемо: что она делала с деревом.
────────────────────────────
Реальность: звонок в 3:47. Не помню. Серёга стоял под окнами в ноябрь.
Ссадины на костяшках. Кора. Тело помнит.
Серёга остался. Тени не шевелились.
Тени берёз на карте: влево. Исправил. Рука нарисовала обратно.
Белый халат не внесён в легенду. Картограф не знает как.