Глава 22
Серёга уснул в одиннадцать. В час ночи Тимур встал, оделся, вышел из квартиры — и проснулся на лестничной площадке третьего этажа с ключами в руке и ощущением что стоит здесь давно. Ступени были холодными сквозь носки. Батарея на площадке гудела. В подъезде пахло чужой едой и сыростью.
Он вернулся. Лёг. Закрыл глаза.
Лес принял его запахом раньше чем образом — прелые листья, смола, та сладковатая гниль которая теперь была как опознавательный знак. Тот же лиственный лес. Полог крон. Жёлто-зелёный свет.
Она стояла в пятнадцати шагах.
Спиной. Длинные чёрные волосы. Халат белый, свежий — Тимур увидел это сразу, с расстояния: халат был чистым. Не запятнанным, чистым, выстиранным, отглаженным. На человеке который только что вышел из операционной и которому через двадцать минут туда возвращаться.
Горло закрылось.
Она что-то делала с деревом — руки двигались методично, и когда Тимур сделал шаг ближе, он увидел: она снимала кору. Аккуратно, инструментом — маленьким, с тонким лезвием, как скальпель. Под корой — живое, розоватое, влажное, дышащее. Она работала, и под её руками обнажалось что-то здоровое, то что было под мёртвой коростой.
Руки у неё были спокойными. Профессиональными. Такими руками не дрожат.
— Уйди, — сказал он.
Она обернулась. Лицо молодое, тёмные глаза, та же ровность что в прошлый раз. Посмотрела на него — без раздражения, без страха, с тем выражением с которым смотрят на помеху которую можно обойти.
— Тебе сюда, — сказала она. Голос ровный, негромкий. Показала на дерево — на дупло, на тёплое тёмное нутро из которого тянуло молоком и чем-то под молоком, чему Тимур давно отказывался давать имя.
— Я тебя спрашиваю кто ты.
— Ты уже спрашивал.
— И ты ушла.
— Работа была закончена на ту ночь.
Она повернулась обратно к дереву. Взяла инструмент. Продолжила. Тимур смотрел на её спину — на белый халат, на чёрные волосы, на руки которые двигались точно и без лишнего. Что-то в нём сжималось и не разжималось, и это было физически — давление в рёбрах, справа, там где обычно ничего.
Он шагнул к ней.
Земля под ногой чавкнула — влажно, с сопротивлением, как будто почва пыталась удержать. Нога вышла с усилием. Следующий шаг — то же самое. Он шёл к ней, и каждый шаг требовал больше, чем предыдущий, и давление в рёбрах нарастало, и горло было закрыто, и руки сжались в кулаки без команды.
Она обернулась раньше чем он добрался. Посмотрела на его кулаки.
— Ты придёшь к этому дереву, — сказала она. Без угрозы. Как говорят о погоде, о расписании. — Когда будешь готов. Я буду здесь.
Ушла между стволами. Белый халат мелькнул — раз, два — и исчез. Тимур стоял и дышал. Ноги в мокрой земле по щиколотку. Грудная клетка работала как кузнечный мех.
Из дупла тянуло теплом.
Он развернулся и пошёл прочь.
* * *
Убыр вышел из земли.
Буквально — из земли, из-под слоя прелых листьев, медленно, как поднимается тесто. Сначала пальцы — тёмные, распухшие, с грязью под ногтями и в складках суставов. Потом руки, плечи, голова.
Тимур стоял и смотрел как оно встаёт.
Человеческое. Полностью человеческое — мужчина, пожилой, в том что было одеждой, теперь истлевшей, в земле и в чём-то ещё, чёрном, органическом. Лицо — обвисшее, с глубокими складками, с кожей которая плохо держится на костях, как будто потеряла обязательство. Глаза белёсые. Рот приоткрыт — и изнутри, из темноты рта, шёл запах. Тяжёлый, сладкий, тот сладкий который уже прошёл через гниение и вышел с другой стороны.
Убыр сделал шаг.
Тимур почувствовал его раньше чем увидел движение — давление в груди, справа, то самое, но острее. Убыр шёл к нему — медленно, с тем особым медленным упрямством с которым идут те, кому некуда торопиться, кто знает что время на его стороне.
Он схватил Тимура за запястье.
Хват был мокрым — пальцы холодные, влажные, с той влажностью которая бывает у земли глубоко под поверхностью, куда свет не доходит. Тимур рванул руку. Хват не отпустил. Рванул снова — сильнее, всем телом, перенёс вес на правую ногу — и почувствовал как что-то тянется из запястья, как будто Убыр держал не кожу а что-то под кожей, что-то длинное и живое и не предназначенное для того чтобы его тянули.
Боль — настоящая. Горячая. Тимур закричал — звук вышел хриплым, сорванным, и в ответ на крик Убыр открыл рот шире, и из рта повалил пар, тёплый и вонючий, кислый поверх сладкого, и этот пар лёг на лицо Тимура как тряпка, плотно, влажно.
Тимур бил его свободной рукой. Кулаком в грудь — рука уходила по локоть, рёбра под пальцами мягкие, поддающиеся, не сломанные а мягкие, как рёбра чего-то что долго лежало в земле. Кулаком в лицо — кожа под костяшками расходилась без крови, просто расходилась, и складки разошлись и сошлись обратно.
Убыр тянул.
Из запястья — то длинное живое, и Тимур чувствовал как оно вытягивается, как провод из стены, и каждый сантиметр давал отдельную боль, прицельную, точечную, как будто кто-то выдёргивал не нерв а что-то похожее на нерв, что-то от которого зависит память о конкретном дне, о конкретном запахе, о конкретном голосе.
Имя — Тимур. Держалось.
Сестра Кристина — держалась.
Лия...
Хват разжался.
Убыр отступил на шаг — и Тимур увидел почему. За спиной Убыра стояла она. Белый халат. Тёмные волосы. Она держала его за плечо одной рукой — лёгким хватом, двумя пальцами, как держат за плечо когда хотят остановить — и этого было достаточно. Убыр смотрел на неё белёсыми глазами и отступал, медленно, с тем же упрямым медленным шагом.
Тимур вырвал руку — она отдала. Запястье горело. Смотрел на неё.
Она убирала инструмент в карман халата — маленький, с тонким лезвием. Карман был на уровне бедра, на белом халате. Халат оставался чистым.
— Ты, — сказал он.
Она подняла взгляд. Тёмные глаза. Спокойствие — настоящее, не маска, не броня. Спокойствие человека который делает то что умеет делать.
— Иди к дереву, — сказала она.
— Ты сделала это. Ты его остановила.
— Иди к дереву, Тимур.
Она знала его имя.
Горло закрылось снова — сильнее, туже, с тем физическим ужасом который Тимур помнил из одного конкретного места, из одного конкретного запаха, из коридора с белым светом и звуком капельницы. Он сделал шаг назад. Ещё один.
— Я тебя уничтожу, — сказал он. Голос сорванный, из горла.
Она смотрела на него. В её лице — что-то. Тимур не мог прочитать что именно. Что-то похожее на усталость. Что-то похожее на понимание. Что-то чего он не хотел читать.
— Я знаю, — сказала она. — Ты уже пробовал. В прошлый раз. И в позапрошлый.
Тимур развернулся и пошёл.
За спиной — тишина. Ни шагов, ни слов. Когда обернулся через двадцать шагов — её не было. Был лес, было дерево с обнажённым розовым живым под снятой корой, был Убыр который уходил обратно в землю — медленно, методично, как уходит что-то что пришло делать работу и сделало.
Запястье горело.
* * *
Серёга разбудил его в восемь. Стоял у кровати с кружкой — своей, синей, с отколотым краем.
— Ты кричал.
— Когда.
— В четыре утра. Я зашёл — ты лежал, глаза закрыты. Орал. Потом замолчал. Я постоял — ты дышал ровно. Ушёл.
Тимур сел. Посмотрел на запястье — правое. Четыре параллельных следа, тёмных, не ссадины, что-то под кожей, как если бы что-то тянули изнутри и кожа отметила это снаружи.
Серёга смотрел на запястье.
— Тим.
— Я знаю.
— Это надо показать врачу.
Горло закрылось мгновенно. Тимур встал, прошёл на кухню, встал у окна спиной к Серёге. За окном три берёзы. Тени вправо. Правильно.
— Тим. Это следы. На запястье. Ты во сне себя —
— Я знаю что это такое.
— Тогда тем более.
— Серёг. — Голос вышел ровнее чем Тимур ожидал. — Я тебя прошу. Не сейчас.
Долгая пауза. Серёга поставил кружку на стол. Тимур слышал как он садится.
— Хорошо. — Тихо. — Но я буду возвращаться к этому.
— Я знаю.
Они пили чай. За окном было утро — серое, ноябрьское, обычное. Тени берёз лежали вправо. Тимур смотрел на них и думал о белом халате и о том что она знала его имя и о том что Убыр отступил от двух пальцев на плече. Думал о запястье которое горело под рукавом.
Тетрадь лежала на столе открытой. Он её туда клал — открытой, страница сто семнадцать. Чужой почерк, круглый, сверху:
«Убыр пришёл за горем. За трупом прошлого. Он не за тобой.»
Ниже — его почерк, ночной:
«Она его остановила.»
И ещё ниже, тем же круглым:
«Да. Она всегда останавливает то, что мешает работать.»
* * *
Убыр — существо татарского фольклора, упырь. Мертвец который возвращается и питается жизненной силой живых. В отличие от европейского вампира, Убыр не аристократичен и не красив — он именно то что есть: труп с голодом. Татарские сказители говорили: Убыр идёт за тем кто носит в себе мёртвое и живое одновременно. За тем у кого внутри есть что-то незахороненное. Он хочет это доесть.
КАРТА № 8тот же лиственный лес. дерево со снятой корой.Белый халат: снимала кору инструментом. Знает имя. Остановила Убыра двумя пальцами.Убыр: из земли. Хват на запястье. Тянул. Отступил от неё.Следы на запястье: четыре. Под кожей. Перенесены в реальность.Некартируемо: что она делает с деревом. Почему знает имя.
────────────────────────────
Реальность: крик в 4:00. Серёга слышал. Следы на запястье видел.
Серёга: будет возвращаться к этому.
Тетрадь: Убыр шёл за трупом прошлого. Она останавливает то, что мешает работать.
Картограф написал в тетради: она его остановила.
Он это написал. Значит — знает.