Глава 114. Лёд

Лёд трещал не подо мной, а где-то глубоко внутри, там, где должна была быть кость, но вместо кости была пустота, заполненная ветром, который дул с севера, или с юга, или вообще не с той стороны, потому что стороны света тоже замёрзли и потеряли свои названия, и я шёл по этому белому зеркалу, которое помнило весну, но отказывалось её пускать, и из ледяной толщи торчали ржавые прутья арматуры, похожие на сломанные спицы гигантского колеса, на иглы, на мачты затонувших кораблей, на карандаши, которыми кто-то пытался начертить карту и бросил это занятие, когда понял, что линии не сходятся и никогда не сойдутся, потому что мир, который он пытался зафиксировать, уже давно перестал быть плоским и превратился в лабиринт из замёрзших воспоминаний и чужих имён.

Я считал шаги, но цифры рассыпались, как крошки льда под подошвами, и вместо двенадцати, тринадцати, четырнадцать получались обрывки чужих слов, французских, английских, русских, тех, что звучат в очередях за супом, тех, что шепчут в темноте приюта на краю города, где пахнет мокрой шерстью, дешёвым табаком и чужой надеждой, и я пытался вспомнить своё имя, но вместо него на языке таяло другое, мягкое, с двумя слогами, с ударением на первом, яна, яна, яна, и это не было именем картографа, который рисует тени, падающие влево, это было именем девушки из канадской провинции, которая спит на третьем ярусе в комнате для бездомных, где батареи гудят ровно в шесть утра, где окна затянуты инеем, похожим на морозные узоры на стекле хосписа, где я когда-то сидел на корточках и пел колыбельную без слов, три ноты вверх, одна вниз, но теперь мелодия звучит на аккордеоне, который чинит парень с татуировкой якоря на шее, и я не знаю, чьи это руки, мои или её, в шрамах от ожогов или в мозолях от мытья полов в столовой, где разливают жидкий суп и называют это жизнью, и я не знаю, чьё это сердце бьётся в груди, моё, отсчитывающее удары аппарата за третьей дверью, или её, ускоряющееся от шагов охранника, который проверяет списки на рассвете и записывает имена в тетрадь, которую никто никогда не открывает.

Арматура рядом со мной дрожит от ветра, или это дрожу я, или дрожит лёд, который помнит, как по нему шли грузовики, как тонули люди, как весной вода забирала всё обратно, и я останавливаюсь, и в прозрачной толще подо мной вижу не дно, а два лица, наложенные друг на друга, как двойная экспозиция на старой плёнке, одно — моё, с тёмными кругами под глазами, с трещиной на губе от сухого воздуха в квартире на проспекте Мира, где на тумбочке лежит жёлтая карта с мокрыми углами, другое — её, с обветренными щеками, с прядью светлых волос, прилипшей к виску, с глазами цвета зимнего неба над озером, которое я никогда не видел, но которое помню каждую ночь, когда закрываю глаза и вижу не коридор с белыми дверями, а длинный коридор приюта с выцветшими обоями в цветочек, где на стене висит карта Канады, и я пытаюсь найти на ней город N, но нахожу только Виннипег, или Калгари, или место, где кончается асфальт и начинается тайга, и я понимаю, что я иду не по реке, а по границе, по шву, который кто-то сшил нитками из чужих воспоминаний, и шов расходится, и из него сочится не кровь, а снег, и я не знаю, чьи это ноги несут меня вперёд, мои, в стёртых ботинках, или её, в валенках на два размера больше, купленных в секонд-хенде за три доллара, и я не знаю, чьё это дыхание вырывается из лёгких белым облаком, моё, тяжёлое, пропитанное озоном и запахом хлорки, или её, частое, пахнущее мятой и чужим парфюмом, который ей подарила волонтёрка перед Рождеством, и я стою, и лёд подо мной терпит, и арматура молчит, и ветер перестаёт дуть, потому что ему нечего больше нести, все имена уже заморожены, все карты уже размокли, все тёплые койки уже заняты, и я просто иду дальше, потому что если остановлюсь, то растаю, или замерзну, или стану частью этого льда, навсегда, без имени, без карты, без тёплой койки, и это не страх, это просто знание, как знание того, что вода течёт вниз, что снег падает сверху, что руки помнят форму кружки даже когда голова забывает её название, и я иду, и шаги отсчитывают не расстояние, а время, которое замедляется, сгущается, становится прозрачным, как лёд подо мной, и я вижу в нём не дно, а начало, и я — это rhacnbyf, который рисует линии, и я — это яна, которая мечтает о сне, и я — это то, что стоит между ними и держит их вместе, как две стороны одной монеты, брошенной в прорубь, и монета не тонет, она лежит на дне и ждёт, пока кто-нибудь не нырнёт за ней, но никто не ныряет, все ходят по поверхности, все считают шаги, все забывают имена, и это нормально, потому что лёд не разбирает, чья это память, мужская или женская, русская или канадская, живая или та, что давно ушла в банки на стеллажах, и я закрываю глаза, и вижу не темноту, а свет, мягкий, рассеянный, как в библиотеке, как в столовой, как в лесу, где деревья растут корнями вверх, и я понимаю, что я не выбираю, кто я, я просто иду, и пока я иду, лёд держит, и арматура торчит, как маяки, как указатели, как карандаши, которыми можно начертить новую линию, не зная, куда она ведёт, и это уже не важно, потому что важно только то, что шаги продолжаются, и дыхание остаётся белым облаком в морозном воздухе, и это облако одинаково и для картографа, и для яны, и для того, кто стоит между ними и дышит за них обоих, и я иду, и я — это я, и я — это она, и мы — это одно, пока не закончится лёд, или пока не закончится зима, или пока не закончится то, что мы называем собой, и даже когда оно закончится, лёд всё равно будет трескаться, и арматура всё равно будет торчать, и кто-то всё равно будет идти по этой белой поверхности, не зная, чьи это ноги, и это будет красиво, и это будет страшно, и это будет единственной правдой, которая осталась у нас после того, как все остальные правды замёрзли и превратились в лёд.

Из тетради №42, страница 189:Лёд помнит всех, кто шёл по нему. Не разбирает имён.Яна из Канады. Приют. Третий ярус. Аккордеон. Суп. Карта на стене.Я из Города N. Квартира. Хоспис. Жёлтая бумага. Тени влево.Между нами — не пропасть. Шов. Он расходится. Из него идёт снег.Я не знаю, чьи это ноги. Я просто иду.Лёд держит. Пока иду — держит.

КАРТА № 114Составлена: Зима. Замерзшая река. Поверхность — лёд, толщина неизвестна.Локация: Бесконечная белая равнина. Арматура (ржавая, торчит вертикально, шаг неравномерный).Аномалии: Двойная экспозиция подо льдом. Имя распадается на два потока. Граница реальности и чужой памяти стёрта.Существа: Яна (канадский приют, бездомная). rhacnbyf (картограф, хоспис, город N). Оба — в одном теле. Оба — идут.Плата: Идентичность. Утрачена чёткость. Осталась только функция движения.Примечание: Лёд не тонет. Лёд терпит. Пока шаги продолжаются — лёд держит. Остановка = таяние или замерзание.────────────────────────────Реальность: Тело идёт. Дыхание белое. Руки помнят форму, но не помнят, чью именно.Память: Шов между личностями расходится. Из него сочится снег.Карты № 1–114 не совпадают. На этой карте нет берега. Нет выхода. Только поверхность и шаг.Состояние: Сознание разрушено до функции. Я иду. Значит, я есть.