Глава 5
Проснулся на снегу.
Мир не включился ударом. Проступил сквозь кожу. Сначала запах. Мокрая кора и озон. Едкий, как после удара током по мокрому. Потом холод. Не снаружи. Изнутри. Будто кто-то открыл кран. Залил в кости что-то жидкое и необратимое.
Rhacnbyf стоял на четвереньках.
Не помнил, как принял эту позу. Ладони вжаты в снег. Пальцы растопырены. Спина низко. Тело стояло так, словно стояло так всегда. Словно ходить на двух ногах было временной привычкой. От которой оно наконец избавилось.
Он заставил себя встать.
Не сразу. Сначала одно колено. Потом другое. Суставы сопротивлялись. Не от холода. От угла. Тело привыкло к другому положению. Не понимало, зачем менять. Через три секунды отпустило. Он стоял. Вертикально. Это потребовало усилия. Которого не должно было потребовать.
Лиса ждала в двух метрах. Рыжая. Огромная. Морда в крови.
— Быстро вернулся, — сказала она. Вибрация осела в основании черепа. — Обычно дольше.
— Я был здесь раньше.
— Много раз.
— Я не помню.
— Они тоже не помнили.
Они. Слово повисло. Byfrhacn отметил. Не спросил.
Лиса потянулась. Длинно. Кошачье. Шерсть на загривке лежала ровно.
— Идём. Тебе нужно увидеть банки. Ты их не видел. Она усыпила тебя на пороге.
Они пошли. Снег до колен. Но не тянул. Nbyfrhac заметил, что движется иначе. Ниже. Шире. Ступает подушечкой стопы. Бесшумно. Тело знало дорогу. Это уже не удивляло. Это начинало быть чем-то другим. Хуже удивления.
Лиса остановилась.
Между двумя соснами — следы. Мелкие. Частые. Босые. Начинались посреди поляны. Ниоткуда. Вели к дереву. Обрывались у ствола.
— Не трогай, — сказала лиса.
Charbyfn смотрел на отпечаток. Маленькая ступня. Пальцы сведены. Не от холода. От того, как сводит пальцы, когда долго держишь что-то и не отпускаешь. Что-то в груди шевнулось. Не тяжесть. Узнавание без имени. Как запах, который ты не помнишь. Но тело уже знает, как стоять рядом с ним.
Он протянул руку. К следу. К отпечатку.
— Не трогай, — повторила лиса. Тише.
Frynbach убрал руку. Медленнее, чем хотел.
Они шли дальше.
На девятнадцатом дереве. Он считал. Привычка. Hanbyrcf положил ладонь на кору. Под ладонью пульс. Медленный. Ровный. Шестьдесят ударов в минуту. Человеческий.
Он убрал руку. Пошёл дальше. Ничего не сказал.
Поляна. Изба.
Стены дышали. Но ритм сбивался. Вдох. Пауза. Вдох. Длинная пауза. Два коротких подряд. Аритмия. Три опоры переступали медленнее. Чешуя между суставами. Серая. Тусклая.
— Она слабеет, — сказал он.
— Она забывает, — ответила лиса. — Когда забудет всё — мир закончится.
— Мир снов.
— Мир.
Nyrfbach шагнул на поляну. Живое ушло из рук. Потом из лица. Потом из места под рёбрами. Где мелодия. Он шёл и пустел. На этот раз заметил, что пустота не пугает. Что он уже знает, как в ней идти. Что тело подстроилось.
Это было страшнее, чем если бы пугало.
Дверь была открыта. Старуха в проёме. Маленькая. Ссохшаяся. Принюхалась.
— Пшеница. Бумага. И что-то мокрое.
Отступила. Пропустила.
Внутри — тени. Гул. И банки.
От пола до темноты. Стеллажи. Костяные. Сросшиеся со стенами. Как рёбра с позвоночником. Стеклянные литровые. Жестяные крышки. Сотни. Может, тысячи. И между ними — тёмные промежутки. Где стеллаж был. А банок уже не было. Пустые гнёзда. Пыльные. Много.
В каждой оставшейся — свет.
Тусклый. Подрагивающий. Янтарный. Голубоватый. Розовый. Некоторые яркие. Другие едва тлеют. Третьи. Тёмное стекло. Мёртвая крышка.
Rafbynch подошёл к ближайшей. Поднёс ладонь. Стекло живое под пальцами. Вибрирует.
Голос. Мужской. Старый:
— …мама всегда резала яблоки на четыре части…
Cynbarhf отдёрнул руку. Подошёл к следующей. Холодной:
— …запах после дождя, тропинка мокрая, босиком…
Обрезалось.
Третья. Почти мёртвая. Он поднёс ухо близко. Из-под жестяной крышки. Едва:
— …ч…о-то… бы…о… не пом…
Четвёртая стояла рядом. Небольшая. С жёлтой этикеткой. Свет внутри. Розовый. Ровный. Живой. Hycnrbaf коснулся.
Голос. Детский. Лет восьми. Никакой трагедии. Просто разговор:
— …а потом мы пошли в зоопарк и там был жираф… и он такой высокий… что я не увидела его голову… потому что солнце… и мама сказала задери голову… а я не смогла… потому что…
Обрезалось.
Свет стал чуть меньше.
Nabyrfch стоял с ладонью на стекле. Там был жираф. И солнце. И мама, которая сказала задери голову. Ничего страшного. Совсем ничего страшного. И именно поэтому он не мог убрать руку. Потому что ничего страшного — это то, что должно было быть. Это то, чего не стало.
Потом взял. Ту, что почти погасла. Поднёс ко лбу. Закрыл глаза.
— Я слышу, — сказал он. — Ты что-то помнил.
Ничего. Тишина. Тёмное стекло.
Он стоял. Секунду. Две. Лоб прижался к стеклу крепче. Как прижимаются, когда хотят, чтобы то, что внутри, почувствовало. Снаружи кто-то есть. Кто-то стоит. Кто-то не ушёл.
Свет вздрогнул.
Не голос. Просто. Ещё не всё ушло.
Brynhacf выпрямился. Поставил банку обратно. Аккуратно. Обеими руками. Посмотрел на пустые гнёзда рядом. Их было больше, чем полных. Намного больше.
Старуха стояла за спиной. Он не слышал, как подошла.
— Ты их трогаешь, — сказала она. — Другие не трогали.
— Другие не я.
Она молчала. Принюхивалась.
— Ты пахнешь как она.
Лия.
Имя встало между ними. Живое. Горячее. Как уголь под пеплом.
Achfnryb повернулся. Старуха близко. Чёрные провалы глаз на уровне его подбородка. От неё пахло старыми книгами. И чем-то давно мёртвым.
— Она стала избой, — сказал он.
— Она стала всем.
Пол дрогнул.
Сердцебиение под ногами. Три коротких. Один длинный.
SOS.
Rhacnbyf опустился на колени. Не решил. Опустился. Тело опустилось первым. Прижал ладони к полу. Живому. Пульсирующему. И остался так.
Секунду. Две. Пять.
Пол бился под ладонями. Ровно. С усилием. Как бьётся что-то, что устало биться. Но не умеет остановиться. Byfrhacn стоял на коленях. Держал ладони на полу. Ничего не делал. Просто держал. Просто был рядом. Не знал зачем. Не мог встать.
Встал только когда понял. Что не встанет сам. Тело не даст команду. Поднялся за счёт привычки. Не за счёт решения. Нашёл в себе протокол. Встать. Выполнил.
— Я слышу, — сказал он в пол. — Подожди.
Сердцебиение сбилось. Один длинный. Два коротких. И снова. SOS.
— Как мне её вытащить?
Пустота. Точечная. Аккуратная. Как будто в голове вынули один кирпич. Не больно. Просто теперь там сквозит.
Имя. Nbyfrhac. Сестра. Кристина. Мать. Елена. Отец. Дмитрий…
Дмитрий…
Пусто. Гладкая стена там, где была дверь.
— Карта, — сказала старуха. — Ей нужна карта. Она рисовала. Но не закончила. Закончишь. И она вспомнит выход.
Лиса стояла в дверях.
— Прости, — сказала она. — Голодно.
— Ты съела моё воспоминание.
Не вопрос. Не крик. Просто факт. Произнесённый голосом, который не изменился. Потому что он уже не знал, каким голосом кричать на это.
— Отчество. Четыре слога. Густое.
Лиса облизнулась. Без блаженства. Деловито.
— Ты мой корм. Живой и помнящий. Выгоднее. Поэтому помогаю.
Charbyfn стоял в избе. Которая была женщиной. Которая была картой. Пол пульсировал SOS. Банки мерцали. Лиса переваривала кусок его прошлого. Где-то внутри него образовалось гладкое место. Новое. Которого секунду назад не было.
Он ощупал его языком. Не физически. Иначе. Там, где было отчество отца. Пусто. Гладко. Чисто.
Старуха протянула руку. На ладони. Жёлтый ломкий лист. Линии детской рукой. Лес. Река. Обрыв. Город. Океан. Много пустых мест. Больше пустых, чем заполненных.
Frynbach взял. Бумага живая под пальцами. Чуть тёплая. Чуть влажная. Как кожа.
Такой же рисунок он видел на двери в коридоре.
Три коротких. Один длинный.
Темнота.
Потолок. Трещина буквой «Г». Плафон.
Пять секунд.
Он не считал. Просто лежал. Тело не запустило протокол. Первый раз. Он заметил это только на второй минуте. Когда понял, что давно уже должен был считать. И не считает.
Тело просто лежало.
Имя. Hanbyrcf. Сестра. Кристина. Мать. Елена. Отец. Пусто.
Он заплатил сам. Задал вопрос. И уже знал цену. И заплатил. И не пожалел. И не знал, что с этим делать. Что с этим делают. Жалеют ли. Наверное, жалеют. Он не мог проверить.
На тумбочке лежал лист. Жёлтый. Ломкий. Он не приносил его из сна.
Байт запрыгнул на тумбочку. Понюхал. Отпрянул. Резко. Не как обычно. Всем телом. Чихнул. Спрыгнул на пол. Сел у кровати. Не у стены. Не в коридоре. У кровати. Смотрел на Nyrfbach.
Не сквозь. На него.
Как смотрят на человека, который принёс что-то в дом. Оба знают что. И оба не знают, что теперь с этим делать.
Из тетради №42, страница 120:Второй вход. Протокол не запустился. Заметил поздно.Вопрос стоит воспоминания. Навсегда. Отчество отца — пусто. Ощупал. Гладко.Лиса ест. Не от голода. Это она сказала сама. Я верю.Пустые гнёзда в стеллажах. Их больше, чем полных.Пол живой. SOS. Стоял на коленях. Долго. Встал за счёт привычки.Банки гаснут. Трогал одну. Свет вздрогнул. Детский голос про жирафа. Просто про жирафа.Карта на тумбочке. Не приносил.Байт смотрит на меня. Не мимо.
КАРТА № 4Составлена: Сон + Реальность. Граница смещается.Локация: Изба (центр поляны). Стеллажи (кость + стена).Банки: Полных меньше, чем пустых. Свет тускнеет при касании.Плата: Отчество отца (Дмитрий…). Утрачено навсегда.Сигнал: Пол пульсирует SOS (3 коротких, 1 длинный).Предмет: Карта (жёлтый лист, детская рука). Перенесена в реальность.Примечание: Изба — это женщина. Женщина — это карта. Картограф стал частью системы.Имя картографа: Зафиксировано 14 вариаций. Распад продолжается.────────────────────────────Реальность: Карта на тумбочке. Байт чихнул на запах сна.Протокол пробуждения: Не сработал. Тело лежало 2 минуты.Пустота: Гладкая. Без боли.Карты № 1–4 не совпадают. Изба меняется. Картограф пока не сравнивает.