Глава 2
Женя написала в четверг, в половине третьего дня: «Я сказала нет.»
Соня стояла у машинки, заправляла нитку в иголку — тонкая работа, требующая хорошего света и терпения. Нитка прошла с первого раза. Соня положила её на стол и перечитала сообщение.
Три слова. Без восклицательного знака, без смайла, без «наконец-то» или «получилось». Просто — «я сказала нет». Как сообщают факт. Как отмечают дату в календаре.
«Как вы?» — написала Соня.
Женя: «Нормально. Странно. Он спросил — ты уверена? Я сказала — да. Он спросил ещё раз. Я сказала да ещё раз. Потом он замолчал. Я тоже. Мы сидели на кухне и молчали, и я думала — я в платье, и мне не холодно.»
Соня прочитала последнее предложение дважды.
«Вы сейчас где?»
«У подруги. Пока. Потом разберёмся.»
«Если хотите — зайдите. Или встретимся где-нибудь.»
Пауза. Соня вернулась к машинке, начала строчить подшив. Ровная работа, успокаивающая. Стежок, стежок, поворот, стежок.
Телефон: «Можно сегодня? Не в студию — куда-нибудь. Хочу на воздух.»
* * *
Они встретились у кофейни на набережной в пять. Соня пришла первой, встала у входа, подняла воротник куртки. Январский вечер — синий, сухой, с запахом снега и далёкого дыма. Фонари только зажглись, рябь от них шла по Волге рыжими дорожками.
Женя появилась из-за поворота — быстрая, с тёмно-зелёным пятном на груди. Платье. Она пришла в платье под расстёгнутым пальто, без шарфа, с открытой шеей. В минус восемь.
— Холодно же, — сказала Соня.
— Знаю. Не хотела снимать.
Они зашли внутрь. Кофейня — маленькая, три столика, стены в тёплых тонах, запах корицы и молока. На стойке — меловая доска с меню, почерк крупный, немного кривой. Девушка за кассой — лет двадцати, с волосами в пучке, с чашкой собственного кофе рядом с кассовым аппаратом.
Сели у окна. Женя сняла пальто — под ним тёмно-зелёное платье, то самое. Она его гладила? Соня посмотрела на швы — ровные, не мятые. Гладила. Или просто берегла.
— Расскажите, — сказала Соня.
Женя взяла меню. Смотрела в него, не читая.
— Он спрашивал, есть ли кто-то другой. Я сказала — нет. Он не поверил. Я сказала — нет, правда. Он сказал — тогда почему. Я сказала — потому что мне нужно место.
— Место?
— Место. — Женя отложила меню. Посмотрела на Соню. — Я живу в его квартире, в его распорядке, с его посудой. Я даже спать хожу, когда он хочет спать — потому что телевизор мешает, если я сижу. Мне нужно место, где я могу быть неудобной.
Девушка с кофе подошла. Приняла заказ — латте и горячий шоколад, и две сырниковые запеканки, потому что Женя сказала «и запеканки» таким тоном, что Соня не стала спорить.
— Он это понял? — спросила Соня.
— Нет. Но я поняла. Это, наверное, важнее.
Принесли напитки. Женя обхватила чашку с шоколадом обеими руками — ладони красные от мороза. Первый глоток — закрыла глаза на секунду. Выдохнула.
— Знаете, что смешно? — сказала она. — Когда я надела платье в то утро, он спросил — куда ты собралась? Я сказала — никуда, просто так. Он сказал — в этом по квартире не ходят. — Улыбнулась — лукаво, краем рта. — Я сказала — я хожу.
— И что он?
— Ничего. Замолчал. А я подумала — вот. Это вот оно.
Соня смотрела на Женю. На зелёное платье, на открытую шею, на красные руки, сжимающие чашку. Три месяца назад — серое пальто на все пуговицы, сумка-щит, тихий голос, одиннадцать попыток.
— Вы голодали перед этим? — спросила Соня.
— В смысле?
— Вы долго держались. Одиннадцать раз — и каждый раз горло сжималось.
Женя помолчала.
— Я думала, что просто трусливая. Что у других женщин получается, а я — не могу. — Взяла ложку, поковыряла запеканку. — А потом надела платье и поняла: я не трусливая. Я просто всё время была в чужой одежде. Метафорически.
— И буквально, — сказала Соня.
— И буквально. — Женя засмеялась. Негромко, по-настоящему. — Его мама подарила мне свитер на новый год. Бежевый. Я его носила три года. Три года в бежевом свитере.
— Как вы в нём чувствовали себя?
— Невидимой. Очень тактично невидимой.
Соня отпила кофе. Смотрела в окно — Волга темнела, фонари на набережной разгорались ярче. Прохожих мало, только один мужчина вёл собаку — большую, рыжую, которая шла с достоинством человека, который знает, куда идёт.
— А вы? — сказала Женя.
— Что?
— Вы шьёте для других. А для себя?
Соня опустила взгляд на свою куртку. Тёмно-синяя, купленная три года назад в «Юнисити», нормальная, практичная. Под ней — льняная рубашка, своя, сшитая. Но рубашка — рабочее, ежедневное. Одежда, в которой работают, а не живут.
— Нет, — сказала она.
— Почему?
— Некогда.
— Некогда — это значит «не для меня».
Соня посмотрела на Женю. Та смотрела в ответ — прямо, без давления. Просто спрашивала. Как спрашивают люди, которые только что сами ответили на похожий вопрос и теперь любопытны, как это работает у других.
— Может, — сказала Соня.
Запеканки оказались тёплыми и правильными — ванильными, со сметаной, с тонкой корочкой сверху. Они ели и молчали, и молчание было хорошим, неловкостей в нём не было. За окном рыжая собака тянула хозяина к набережной. Хозяин шёл следом с видом человека, который давно перестал спорить.
— У меня маникюр завтра, — сказала Женя. — Розовая база и мишки.
— Мишки?
— Маленькие. На безымянных. — Она показала руки — ногти короткие, стриженые, без лака. — Он говорил — зачем тебе когти. Я подстригала. Теперь — мишки. Маленькие, но мои.
— Это важно, — сказала Соня серьёзно.
— Смеётесь?
— Нет. Правда важно. Маленькое своё — это начало.
Женя смотрела на неё. Потом кивнула.
— Вы понимаете такие вещи. Потому что работаете с ними руками.
— Наверное.
— Моя подруга не понимает. Говорит — ну и что, мишки, какая разница. А разница — вот такая. — Женя развела руки на ширину ладони. — Небольшая. Но есть.
Они заказали ещё по одному — Женя латте, Соня чай. Девушка за кассой принесла без записи, запомнила. За окном стемнело окончательно. Набережная светилась фонарями и отражениями.
— Можно спросить? — сказала Женя.
— Да.
— Вы одна?
Соня подумала.
— В смысле — живу одна?
— В любом смысле.
— Живу одна. В студии.
— И…?
— И нет никого. Давно.
— Давно — это сколько?
— Два года. Или три. — Соня подумала. — Три.
— Вам не?..
— Иногда. — Соня взяла чашку. — Но студия занимает много. И люди в ней занимают. Я целый день с людьми — их телами, их запросами, их страхами. К вечеру — хочется тишины.
— Я понимаю. — Женя смотрела в окно. — Я три года хотела, чтобы он просто помолчал рядом. Не говорил, не смотрел, не требовал. Просто — рядом и тихо. Он не умел.
— Это редкое умение, — сказала Соня.
— Очень. — Женя повернулась. — У вас в студии тихо. Я заметила, когда приходила.
— Обогреватель гудит.
— Это хорошая тишина. С обогревателем.
Соня засмеялась. Женя тоже — и это было другим смехом, не тем лукавым, который Соня видела после примерки. Мягче. Свободнее. Как человек, который выдохнул после долгого задержания дыхания.
— Вы будете искать квартиру? — спросила Соня.
— Да. Пока у подруги, а потом — свою. Маленькую. — Женя показала руками — небольшой квадрат в воздухе. — Чтобы всё только моё. Посуда, диван, полотенца.
— Полотенца важны.
— Очень. Я всегда хотела жёлтые. Он не любил жёлтый — «раздражает». Значит — жёлтые.
Они ещё посидели — ещё полчаса, говорили про разное. Женя рассказала про работу — бухгалтерия в строительной фирме, «скучно, но думать не мешает». Соня рассказала про Машу — та тоже работает в строительной фирме, пишет тексты. Женя засмеялась: «У нас, что ли? “Мы строим хорошо”? Боже, эти три слова я вижу каждый день на корпоративных бланках.»
Оказалось — да. Та самая фирма.
— Маша хотела переписать слоган, — сказала Соня.
— Правильно хотела. Слоган ужасный. — Женя достала телефон. — Напишите ей — пусть попробует ещё раз. Скажите, что бухгалтер с ней согласна.
Соня написала Маше: «Женя из платья работает в твоей строительной фирме. Говорит — слоган ужасный. Поддерживает.»
Маша ответила через две минуты: «ЖЕНЯ ЭТО СУДЬБА. Вы встречаетесь? Где? Возьмите меня.»
Соня показала телефон Жене. Та прочитала и засмеялась — громко, запрокинув голову. Девушка за кассой оглянулась. Рыжая собака за окном посмотрела сквозь стекло с любопытством.
— В следующий раз — с Машей, — сказала Женя. — Я хочу познакомиться.
— Она придёт.
— И принесёт что-нибудь?
— Обязательно. Мамины пельмени, наверное.
— Пельмени — хорошо.
На улице было холодно. Они застегнулись у выхода — Женя натянула пальто поверх платья, Соня подняла воротник. Встали у двери, не прощаясь сразу, как бывает после хорошего разговора, который не хочется обрывать резко.
— Спасибо, — сказала Женя.
— За что?
— За платье. И за сегодня. — Она поправила воротник пальто — под ним угадывался зелёный. — Я не думала, что это так — что можно прийти к портному и уйти с чем-то большим, чем платье.
— Платье тоже есть, — сказала Соня.
— Платье отличное. Но это — другое.
Она ушла в сторону проспекта — быстрой походкой, с поднятым подбородком, в пальто поверх зелёного. Соня смотрела ей вслед. Потом повернулась к набережной.
Волга — тёмная, с рыжими отражениями фонарей. Ветер с воды — холодный, прямой, без обходных путей.
Ладони в карманах — тёплые. Тихие.
Соня стояла у набережной и думала о том, что Женя спросила правильный вопрос. Не «почему вы шьёте другим», а «почему не себе». Первое — понятно, это работа, это смысл. Второе — нет. Второе — привычка, которую Соня не замечала, потому что привычки не замечают, пока кто-то не спросит вслух.
Она достала телефон. Написала Лиде: «Ты помнишь, я смотрела на ту ткань в “Мире тканей”? Тёмно-красную, плотную, которую не купила потому что дорого.»
Лида ответила сразу: «Помню. Ты сказала “красивая” и отложила обратно. Я была рядом и молчала из последних сил.»
«Сколько она стоила?»
«Шестьсот рублей метр. Ты сказала — дорого. Я чуть не заплакала.»
«Как ты думаешь, она ещё есть?»
Пауза. Три точки. Исчезли. Появились снова.
Лида: «Соня Корнилова. Ты хочешь купить ткань для себя?»
«Может.»
«Завтра. Я иду с тобой. Не обсуждается.»
Соня убрала телефон. Посмотрела на Волгу — тёмную, живую, текущую в обе стороны сразу, как кажется с берега, когда смотришь долго.
Ладони тёплые. В студии ждёт обогреватель.
Она пошла домой.