Лина проснулась от жары и сразу же сделала две вещи: пнула простыню в сторону и сообщила потолку, что дача — это худшее изобретение человечества.
Потолок был старый, краска облупилась как скорлупа и ответить не смог.
Снаружи уже вовсю орали птицы. Лина посмотрела на телефон — восемь утра — и решила, что птицы тоже входят в топ худших изобретений. Рядом с дачей.
За окном было то самое июльское утро, которое взрослые почему-то называют «прелестью»: туман над травой, сосны в розовом свете, тишина такая плотная, что слышно как где-то капает вода.
Вода.
Лина встала.
+++
Умывалка на улице — это была одна из фирменных дедовских странностей, которые Лина раньше не замечала, потому что дед всегда тут был и всё как-то само работало. Умывалка представляла собой железный бак на деревянной ноге, кран снизу, зеркало на гвоздике, полочка с мылом. Вокруг росли ноготки. Дед их сажал каждый год.
В этом году посадила бабушка, хотя сама жила в городе. Приехала на три дня в мае, посадила ноготки и уехала. Лина про это знала из маминого пересказа и думала, что это, наверное, грустно — сажать цветы на даче где больше не живёшь. Но сейчас ноготки цвели очень оранжево и очень уверенно, и было непохоже, что им грустно.
Лина открутила кран.
Вода потекла. Тонкой струйкой — скорее даже не струйкой, а намёком на струйку. Лина подождала. Намёк не превратился в струйку.
— Ладно, — сказала Лина.
Она умылась тем что было, вытерлась, взяла камеру — привычка, камера всегда идёт с ней — и пошла к общей колонке.
+++
Рыбка стояла у крыльца прислонённая к стене. Доска была старая, с царапиной через всю деку — ещё с прошлого лета, когда Лина неудачно вписалась в поребрик на Садовой. Дека треснула, но не насквозь, и Лина заклеила трещину синей изолентой потому что другой не было, и теперь изолента уже немного отклеилась с одного края и это её совершенно не беспокоило.
До колонки было метров двести по центральной улице, асфальт старый но ровный — ехать хорошо. Лина встала на доску, оттолкнулась и покатила.
Утром кооператив пах соснами и чьей-то жаркой — кто-то уже затопил мангал, хотя было только восемь. Настоящие дачники. Лина уважала этот уровень самоотдачи.
У ларька — тётя Рая, продавщица, пила чай и читала что-то в телефоне. Ларёк открывался в девять, но тётя Рая всегда приходила раньше. Зачем — непонятно. Наверное, просто привыкла.
— Воды нет? — спросила Лина не останавливаясь.
— А у тебя что, нет? — удивилась тётя Рая.
— Есть, но как из крана после стоматолога.
Тётя Рая засмеялась:
— Уже четвёртый про воду спрашивает. Иди к колонке, там народ собрался.
+++
Народ у колонки — это было три человека и Николай Степанович. Трое были соседи, Лина их помнила по прошлым летам — Петрович с двадцать третьего участка, который всегда ходил в шортах с якорями вне зависимости от погоды, женщина из красного домика, имени которой Лина не знала, и дед Матвей, которому было, кажется, лет сто и который всегда знал всё.
Николай Степанович стоял чуть отдельно с видом человека, которого незаслуженно обвиняют. Хотя его пока ещё никто ни в чём не обвинял — просто спрашивали.
— Жара, — говорил Петрович. — В жару давление падает, трубы старые.
— В прошлом году такой жары не было, а вода тоже иногда пропадала, — сказала женщина из красного домика.
— В позапрошлом тоже, — сказал дед Матвей. — И в позапозапрошлом.
— Ну вот, — обрадовался Николай Степанович. — Бывает. Пройдёт.
— А если не пройдёт? — сказала женщина из красного домика.
— Пройдёт, — повторил Николай Степанович уже менее уверенно.
Лина подошла к колонке и нажала на рычаг. Из колонки вышел короткий звук — что-то среднее между всхлипом и извинением — и появилось немного воды. Грамм двести, может триста. Потом всё.
— М-да, — сказала Лина.
— Девочка, ты с какого участка? — спросил Петрович.
— Восемнадцатый. Витаевы.
— А, Витаевы. Алексей Иваныч твой дед?
— Был.
Петрович кивнул и больше ничего не спросил. Лина оценила.
+++
Вот тут-то она и увидела шланг.
Возвращалась обратно — не по центральной, а срезала через боковую, там асфальт хуже но зато тень — и доехала до того места где боковая улица упиралась в забор из профлиста. Участок Дроздова. Новый, дом уже стоит, въезд заасфальтирован — лучше чем у всей улицы вместе взятой, ровный серый прямоугольник.
Из-под забора тянулся шланг.
Не тонкий поливочный, а толстый, серый, промышленного вида. Он уходил под забор и терялся. Лина проехала мимо, потом вернулась и проехала ещё раз медленнее.
Шланг был свежий. Без следов грязи. Лежал ровно, как будто его именно так и положили, а не просто бросили.
Лина остановилась. Вытащила камеру.
Снимать чужой шланг у чужого забора в восемь утра — это, наверное, странно. Лина об этом не думала. Она снимала всегда когда что-то казалось не так: снимала трещины в асфальте, снимала ржавые замки на заброшенных домах, снимала облака в лужах. Не для чего-то — просто фиксировать. Мир постоянно показывает что-то важное, а ты моргаешь и не видишь.
Она сделала три кадра: общий, средний, крупный.
На крупном было видно что шланг именно уходит под забор. Не лежит рядом — уходит. Специально.
— Интересно, — сказала Лина в пространство.
Пространство промолчало, как и положено.
+++
Колонку у Натиного участка Лина заметила случайно — свернула не туда, стала разворачиваться и увидела девочку, которая стояла у маленькой колонки во дворе и смотрела в блокнот. Девочка была примерно её роста, с тугой косой, и вид у неё был такой сосредоточенный, как будто в блокноте было решение всех мировых проблем и надо только правильно прочитать.
У забора стоял самокат — аккуратно, не просто брошен а именно поставлен.
— Привет, — сказала Лина.
Девочка подняла голову. Посмотрела. Не удивилась.
— Привет.
— У тебя вода есть?
— Три литра в баке. Ещё есть чайник. И две бутылки в холодильнике.
— Я про колонку.
— Я знаю. — Девочка снова посмотрела в блокнот. — Нет.
Лина слезла с доски и опёрлась о забор:
— Ты считаешь запасы воды?
— Я считаю у скольких участков нет давления. — Девочка показала блокнот. Там был список — номера участков, короткие пометки. — Ты с восемнадцатого?
— Откуда знаешь?
— Тётя Рая сказала что девочка с рыбкой поехала к колонке. Рыбка — это твоя доска?
— Ну да.
— Восемнадцатый есть в списке. — Девочка поставила галочку. — Я Ната. Соколова. Двадцать первый участок.
— Лина. Витаева. — Лина посмотрела на список. Там было много галочек. — Ты давно это составляешь?
— С утра. — Ната закрыла блокнот. — Все участки южнее поперечной улицы без давления. Северные — нормально. Это не жара и не старые трубы.
— А что тогда?
— Не знаю ещё. — Ната посмотрела на неё. — У тебя есть что-то что ты видела?
Лина вспомнила шланг. Вынула камеру, нашла кадры, протянула.
Ната взяла камеру. Смотрела долго — секунд двадцать, что для трёх фотографий много.
Вернула.
— Интересно, — сказала она.
Это было то самое слово. Лина почти засмеялась.
+++
Они стояли у забора, Лина с доской под мышкой — потому что дальше была тропинка, грунт, не поедешь — и смотрели на список в блокноте. На улице уже потеплело. Было почти девять, скоро откроется ларёк и тётя Рая начнёт продавать мороженое, а пока над соснами висело высокое июльское небо и пахло смолой и кем-то жареными блинами — серьёзно, блины в восемь пятьдесят утра, кооператив был полон загадок.
— Там ещё девочка есть, Кристина, — сказала Ната. — С двадцать четвёртого. Её дед механик, она всё про трубы знает.
— Ты её спрашивала?
— Нет ещё.
— Давай спросим.
Ната посмотрела на неё с тем выражением, которое Лина пока не умела читать. Потом убрала блокнот в рюкзак:
— Давай.
Лина поставила доску на асфальт и покатила обратно к центральной улице. Ната рядом — на самокате, ровно, без лишних движений.
Июль только начинался. Воды не было. И это, если честно, становилось похоже на что-то интересное.
+++
Следующая глава: «Схема»