Два

К Ане я пошла через парк. Можно было по проспекту — быстрее, фонари, люди. Но после книжной мне нужна была тишина. Я даже музыку не включила, просто шла с холодными наушниками в ушах и слушала, как снег скрипит под ногами.
Парк зимой нарисован маркером: чёрные ветки, белое на сером. Фонари горели через один, половина сдохли. Свет лежал пятнами, и между пятнами — темнота, в которую нормальный человек не пойдёт. А я пошла, потому что мне нравится не быть нормальной, пока никто не видит.
Книга от Веры — я уже думала о ней как «от Веры», хотя она мне не сказала как её зовут, может я имя на вывеске видела, может придумала — лежала во внутреннем кармане куртки. Грела через кофту и футболку. Бумага греет только если горит, я знаю. Но эта грела.
На лавочке у фонаря — того, который работал — сидел мужик. Просто сидел в куртке, лысый, руки в карманах. Не пьяный вроде. Не бездомный. Просто человек на лавочке в парке зимой вечером без шапки.
Я придумала ему жену, которая сказала «не приходи сегодня». Двушку на пятом этаже, где пахнет пельменями и шашлычным кетчупом. Котик на подоконнике. Потом придумала другой вариант: живёт один, работает на секретном заводе, дома чисто, потому что некому мусорить. Потом третий: ждёт девушку, она опаздывает, а он не звонит, потому что боится услышать «я не приду». Три версии, пока шла мимо. Я всегда так. С прохожими проще, чем с собой.
Мужик остался позади. Я не обернулась. Он просто исчез, как только я прошла мимо.
У церкви свернула направо. Мимо «1000 мелочей» — закрыто, но пластиковая ёлка с гирляндой мигала в витрине сама для себя. Мимо дома с аркой, во дворе которого я однажды целовалась с мальчиком, имя которого забыла, а арку помню. Мимо магазина с объявлением на стекле: «Продам что-то б/у, звоните после». После чего — не написано. Может, после конца света. Может, после обеда. Город N в миниатюре: одно приглашает, другое отменяет.
Подъезд Ани. Код на домофоне — я набрала автоматически, пальцы помнят лучше головы. Третий этаж пешком. Колени хрустят, как всегда. Мне двадцать с чем-то, а колени как у бабки, которая пережила холеру. На втором этаже за дверью телевизор орал что-то про погоду. На площадке между вторым и третьим — окно грязное, свет фонаря через него ложился мутным пятном на стену. Кто-то нацарапал на подоконнике «Лена +» и дальше затёрто. Лена, наверное, уже не живёт в этом доме. Или живёт и каждый день проходит мимо.
Я остановилась перед дверью. Пальцы заледенели. Рука поднялась к звонку и повисла.
Клик. Дзинь-дзинь.
Дверь открыла Аня. Пшеничные волосы распущены, длинные, до лопаток, и на кончиках — чуть волнистые, как будто она их заплетала на ночь и расплела утром. На плечах что-то вязаное, огромное — не свитер, не кардиган, а нечто третье, что она набросила поверх всего и решила, что сойдёт. Пахло от неё мандаринами. И свечой — у Ани всегда горели свечи, наверное даже когда светло. Она говорила, что огонь — это разговор, который не требует слов.
— Маш! Замёрзла? Заходи, чай с лимоном давно ждёт.
У неё всегда дома кто-то кого-то ждёт.
Квартира маленькая, однушечка. Но внутри кажется больше — потому что вещей мало. Это не минимализм из ИКЕА, а тот, который от переездов. Аня переезжала часто, я уже сбилась со счёта, и каждый раз вещей становилось меньше, как будто каждый переезд — это фильтр. Через него проходит только то, что поместится в одну сумку и не вызовет вопроса «а зачем тебе это».
На стене три открытки, приклеенные на скотч. Одна — с морем, совсем свежая, края ровные. Я пыталась вспомнить, когда Аня ездила к морю. Не вспомнила. Значит, не рассказывала. Или рассказывала, а я не слушала. Второй вариант хуже, но вероятнее.
На подоконнике камни. Настоящие — с пляжа, с речки, откуда-то. Гладкие, разноцветные, некоторые с белыми полосками. Один камень был новый — маленький, серый, с прожилкой кварца. Раньше его не было. У неё жизнь идёт, когда я не смотрю. Это звучит очевидно, но почему-то каждый раз удивляет.
На полке у окна раньше стояла колонка — маленькая, чёрная, Аня включала с неё музыку. Колонки не было. На её месте — пыльный прямоугольник, контур, как силуэт на месте преступления. Аня ничего туда не поставила. Просто пусто. Я посмотрела на этот прямоугольник и отвела глаза.
Аня налила чай — зелёный. Я терпеть не могу зелёный чай. От него всё время бегаю в туалет. И вкус, как будто кто-то помыл траву и слил воду в кружку. Но у Ани я пью, потому что отказаться — значит объяснять, а я сегодня уже достаточно объясняла.
Я села на табуретку у маленького стола. Аня — напротив, подтянула ноги под себя, обхватила кружку двумя руками. Свеча на столе горела — маленькая, в стеклянной банке, запах ванили.
— Ну? — сказала она.
— Была.
— И?
— Она сказала «можно».
Аня улыбнулась — одним углом рта, медленно. Как будто сначала проверила, точно ли рада.
— Я же говорила.
— Ты не говорила. Ты говорила «попробуй».
— Это одно и то же.
— Нет.
Она не спорила. Пила чай. Смотрела на меня — не на меня, а как будто чуть дальше, чуть за, туда, где у меня ничего нет, но она что-то видит. У Ани всегда такой взгляд. Не страшный. Просто дальше, чем я готова пустить.
— Ладно, — сказала она. — Давай к делу. Вторник, книжная, вечер. Стихи — твои. Музыку я найду, у меня есть плейлист, эмбиент, без слов, чтобы не мешало.
— А колонка?
Я спросила раньше, чем подумала. Посмотрела на полку — на пыльный прямоугольник.
— Я колонку Диме отдала, — сказала Аня. Тем же тоном, что и про музыку. Как деталь. — Найдём другую. Или с телефона через динамик, для этого размера хватит.
«Диме отдала». Не «Дима забрал». Отдала. Сама. Колонку, которую любила. Я хотела спросить — почему не вернёт, вы же расстались, — но не спросила, потому что знала ответ. Аня с мужиками всегда так: влезет, поживёт месяц или три, потом он уедет или она переедет, и остаётся с камнями на подоконнике и пустым местом на полке. Каждый раз как в первый. Я не понимаю, как можно удивляться в пятый раз, но она может. Может, это не глупость. Может, это что-то, чего у меня нет.
— Вы расстались? — спросила я.
— Угу. Неделю назад. Или две. Он уехал, я осталась. Как обычно.
Как обычно. Она сказала это и отпила чай, и свеча на столе мигнула, и всё.
— Ты как? — спросила я.
— Нормально. Работы много.
Она сказала «нормально» так же, как я говорю «нормально». Мы обе знаем, что это слово — не ответ, а крышка. Накрыл — и не видно, что внутри. Я хотела спросить ещё. Но с Аней нельзя тянуть за руку — не потому что она укусит, а потому что нырнёт. Я это знаю не потому, что я такая умная, а потому, что я такая же.
Аня вдруг встала и пошла к окну. Отодвинула штору, посмотрела вниз. За окном — двор, фонарь, лавочка, чья-то машина под снегом. Обычный двор.
— Красивый снег, — сказала она.
Я не поняла, к чему это. Может, ни к чему. Может, ей нужно было встать и посмотреть на что-то, что не смотрит в ответ.
Она провела пальцем по стеклу — медленно, сверху вниз. На запотевшем окне осталась мокрая линия, ровная, как шов. Я смотрела на эту линию и думала: через минуту высохнет.
Аня постояла ещё секунд пять. Потом повернулась, села обратно и сказала:
— Так. Ещё можно позвать девочек из книжного клуба, я посмотрю их чат.
Как будто окна не было. У Ани где-то есть дверь, которая закрывается быстрее, чем я успеваю заглянуть.
— Теперь афиша, — сказала она и встала снова. — Я тебя сфоткаю.
В животе скрутило спазм. Без предупреждения. Хотя я только что получила слово «можно» от чужой женщины и думала, что оно будет работать долго.
— Зачем?
— Для афиши, Маш. Нужно лицо.
— Может, без лица? Текст, дата, место.
— С лицом люди придут. Они хотят видеть, кто читает.
Я хотела сказать: я не хочу, чтобы меня видели. Но это неправда. Я хочу. Но не это лицо — с кругами, с мокрыми от снега волосами.
— Ладно.
Аня подошла к стене — белая, пустая, идеальный фон. Показала: встань сюда. Я встала. Спина прижалась к стене — холодная, бетон морозил даже через куртку. Руки повисли. Я не знала, куда их деть. Скрестить — будет как на похоронах.
— Расслабься, — сказала Аня.
Я напряглась сильнее. «Расслабься» — значит сейчас что-то будет.
Аня подняла телефон. Щёлкнула.
— Подожди. Подбородок чуть выше.
Я подняла. Шея напряглась.
— Не улыбайся.
— Я не улыбаюсь.
— Ты пытаешься. Не надо. Просто смотри на меня.
Она сказала это так, как говорит, когда ей важно. Не громко — тише. И я посмотрела на неё. На пшеничные волосы, на свечу за её спиной, на пустой прямоугольник на полке. Аня нажала кнопку.
— Вот, — сказала она. Голос другой — сосредоточенный. Листала фотки и молчала. — Иди сюда.
Я подошла. Она повернула экран.
На фото стояла девушка, которую я не узнала. Взгляд прямой, подбородок приподнят. Волосы мокрые, но это выглядело не жалко, а как будто ей похуй. Я смотрела на неё и думала: это не я. Это та я, которая существует только в чужом телефоне.
— Нравится? — спросила Аня.
— Не знаю, — честно ответила я.
— Себя всегда странно видеть. Я вот себя на фото терпеть не могу, а через год смотрю — ничо так была.
Она засмеялась. Я тоже. И подумала: через год Аня не будет жить в этой квартире. Через год камни будут на другом подоконнике, и может даже серый с кварцевой прожилкой не переживёт следующий переезд. Однажды фильтр станет таким узким, что и камни не пройдут. Живот свело плотнее.
Аня убрала телефон, села за стол, достала потрёпанный блокнот и карандаш. Начала рисовать — быстро, от руки. Прямоугольник, линии, буквы. Изящно, пару расчерков — и силуэт.
— Смотри. Фото здесь, крупно. Имя. Дата, время, адрес. Всё в печать.
На месте лица она нарисовала круг и волосы. Я смотрела на этот круг и думала, что он похож на меня больше, чем фотография.
— Можно шрифт рукописный? — я запнулась. — Не печатный. Как будто кто-то написал лично.
Аня подняла глаза. Посмотрела на меня. Долго — дольше, чем нужно для ответа. Как будто услышала не про шрифт.
— Сделаю.
Мы сидели ещё долго. Аня рассказывала про девочек-художниц, про то, что надо напечатать хотя бы двадцать штук и расклеить в кофейнях. Я слушала и кивала. К третьей кружке перестала чувствовать вкус чая — осталась только горечь между зубами и языком.
В какой-то момент Аня замолчала. Просто перестала говорить на полуслове, как будто мысль ушла из комнаты и она смотрела ей вслед. Потом спросила тихо:
— Ты когда-нибудь читала стихи, которые не помнишь что писала?
— В смысле?
— Ну, написала ночью, а утром — не узнаёшь. Как чужое.
Я подумала про заметки в телефоне. Про «пальцы как провода / под кожей ток / я не чувствую никогда»
— которое я нашла в мае и не помнила, как писала. Узнала интонацию, узнала слова. Но чувства не было. Как будто это написал кто-то, кто меня хорошо изучил.
— Бывает.
— У тебя — часто, — сказала Аня.
Она сказала это не как вопрос. Как факт. Я хотела спросить: откуда ты знаешь? Но промолчала, потому что она была права, и когда кто-то прав про тебя, лучше не трогать.
Аня встала, отнесла кружки к раковине. Я смотрела на её спину — узкую, в вязаном, волосы по лопаткам — и думала: она знает про меня что-то, чего я не знаю. Это должно пугать, но не пугает.
Я встала. Надела куртку. Книга Веры хрустнула во внутреннем кармане.
— Маш, — сказала Аня у двери. — Скинешь стихи? Те, которые будешь читать.
— Они ещё корявые.
— Все стихи корявые, пока их не прочитают вслух.
Я не знала, правда ли это. Звучало красиво.
— Ладно. Завтра зайду к Соне, поработаю и вечером скину.
Аня кивнула. Я открыла дверь, и она обняла меня — быстро, крепко, одной рукой, другой держала дверь. Пахло мандаринами и чем-то ещё — воском свечи, которая уже погасла.
На лестнице я остановилась между вторым и первым этажом. Телевизор за дверью на втором всё ещё орал — женский голос повторял «только сегодня, только сегодня». На стене у перил кто-то приклеил пустой стикер — жёлтый квадрат. Кто-то хотел написать записку, но не придумал что. Или написал и стёрлось.
Вышла на улицу. Снег. Мелкий, сухой, который не таял на куртке, а лежал крошками.