Три

К Соне я пришла с шарлоткой.
Сама пекла вчера вечером, пока парень лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и смотрел что-то в планшете. Рецепт от мамы: яблоки, мука, сахар, яйца — я запомнила наизусть, потому что мама диктовала по телефону столько раз, что слова стали как мантра. Шарлотка каждый раз выходит немного другая. Мама говорит «ну, похоже». Эта получилась под углом — одна сторона поднялась, другой было не интересно. Но пахла правильно — яблоками и теплом.
Студия Сони — второе моё любимое место в городе. Переулок от проспекта, пять минут пешком, лестница скрипит на второй ступеньке — всегда.
— О, — сказала Соня. — Привет, солнышко.
— У меня шарлотка. И новость.
— Заходи.
Внутри тепло — обогреватель щёлкал в углу и думал о своём. Запах кофе и тканей. У Сони все запахи рабочие: ничего лишнего, ничего декоративного. Всё, что пахнет, делает дело.
Машинка стояла на большом столе у окна. Рядом — рулон тёмно-зелёной ткани, россыпь выкроек на бумаге. На другом конце стола — кофемашина с царапиной.
— Кофеёк будешь?
— Давай.
Она нажала кнопку, машина загудела. Я поставила шарлотку на угол стола, сдвинув стопку бумаг. На бумагах лежал белый конверт, официальный, с гербом. Я его не читала — просто переложила, чтобы не помять. Соня не посмотрела на конверт.
— Площадка? — спросила она.
— Откуда знаешь?
— Ты шарлотку испекла, Маш. Ты печёшь, когда у тебя что-то хорошее или совсем плохое. Шарлотка целая и вкусная — значит хорошее.
Я промолчала.
— Вера разрешила. В книжной лавке. Анька делает афишу.
— Круто, Маш.
Без восклицательного знака. Она подошла обнять — а я руками и ртом показала, что жую, обниматься рано. Она восприняла мой полуотказ абсолютно спокойно и вернулась к столу. Подвинула ткань, поправила выкройку. Села за машинку.
Машинка застрекотала.
Вот этот звук. Тттт-тттт-тттт. Ровный, монотонный, чужой пульс. Педаль качается, ткань едет под иглой, Соня смотрит вниз и ведёт линию. Это единственный звук, при котором в голове замолкает. Не музыка, не дождь, не тишина — от тишины только хуже. Именно машинка. Чужая ровная работа. Ты сидишь, тебя не трогают.
Я села в углу у окна, на табуретку. Достала блокнот — маленький, чёрный, из «1000 мелочей», сорок рублей. Половина исписана: списки, номера, обрывки строк, один глаз, нарисованный в автобусе. Чистые страницы — после закладки из скрепки.
Ручка синяя, обкусанная, без колпачка.
Сверху написала: «Стихи для вечера.»
И замерла. Машинка стрекотала. Ручка в пальцах. Бумага ждала.
Написала:
утром умылась, хожу по городу:
ищу места, где б пригодилась.
так тяжело выносить свою молодость
чему-то учиться.
сонливость.
Посмотрела. Нормально? Вроде. Для открытки. Для паблика с тремя подписчиками. Для лифта в поликлинике — повесить рядом с расписанием. Зачеркнула.
Написала ещё — про свет из окна, про утро, про снег. Ровненько и чисто, безопасный слог. Можно читать хоть маме. Хоть в церкви. Зачеркнула.
Машинка остановилась. Соня подняла лапку, вытащила ткань, обрезала нить.
— Не идёт? — спросила она.
— Пишу хуету. Красивую. Но ни о чём.
— А старые? Те ночные.
— Откуда ты знаешь, что ночью?
— Маш. Ты мне в три часа скидываешь голосовые, где читаешь. Я утром слушаю.
Я забыла. Или вытеснила. Голосовые в три ночи — шёпотом, чтобы парень не проснулся. Читаю с экрана макбука, голос дрожит не от холода, а от того, что слова настоящие и они выходят изо рта.
Машинка застрекотала снова.
Я открыла телефон. Заметки. Папка без названия — эмодзи, чёрное сердце. Внутри — тексты. Даты: ноябрь, декабрь, январь. Все ночные кстати. Пролистала. Нашла первый. Прочитала про себя:
во рту — горько,
на душе гадко,
купила парфюм
приторно-сладкий.
слышатся нотки горя,
совсем отчаялась.
в твоих глазах вижу море,
по волнам лодка качается.
в ней сидят двое,
прямо как мы, правда?
и курят, и спорят
в предчувствии водопада.
снова перестаралась,
снова смеюсь невпопад,
приторно улыбаюсь:
— чувствуешь мой аромат?
Нашла второй. Тот, который страшнее:
я простыла, кашляю,
тебе все равно,
потому что ты
беспечен и молод,
а я пью сухое коробочное вино,
и курю на балконе
голая
в холод.
где-то там, на верёвке, бельё сохнет,
я готовлю овсянку,
это мой быт.
можешь выстрелить,
если рука не дрогнет,
но я-то знаю —
она дрожит.
я не верю в чёрно-белые полосы.
говоришь, что тебе на меня плевать,
но любишь, как пахнут волосы,
когда приходишь
ко мне
в кровать.
Я закрыла телефон. Положила экраном вниз.
Это мои родные стихи. Не «утром умылась, хожу по городу». Это конкретная ночь, конкретный балкон, конкретный человек, который спит в соседней комнате. Это я без одежды, с сигаретой, в холоде, с видом, который мне нравится и который я никому не опишу. И это я должна прочитать вслух. В книжной лавке. Перед людьми.
Город N маленький. Все всех знают через одно рукопожатие. Кто-то услышит «приходишь ко мне в кровать» и подумает о нём. Кто-то расскажет.
А он. Если узнает. «Ты опять устраиваешь.» Или молчание, которое хуже. Или «прикольно» — и пиво, и телевизор, и тишина до утра.
Мама. «Курю голая на балконе.» Мама позвонит. Мама скажет голосом, от которого хочется залезть под одеяло: «Машенька, ну зачем так».
Я могу читать новые. Про свет из окна. Про утро. Все будут довольны. Вечер будет тихим и милым, и Вера скажет «нормально», и Аня обнимет, и я приду домой, и никто ничего не почувствует. Включая меня.
Машинка остановилась. Тишина.
— Сонь.
Она повернулась.
— Посмотри.
Я протянула телефон. Показать ей старые ночные строчки.
Соня взяла. Я встала и отошла к окну. За окном двор — лавочка, машина, сугроб. Я смотрела на сугроб и не дышала. То есть дышала, но не замечала, и от этого стало душно, и я заставила себя вдохнуть. Вдох получился рваный, громкий.
Тишина. Долгая. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать два стиха.
— Маш, — сказала Соня.
Я повернулась. Она держала телефон. Смотрела не на экран — на меня.
— А он знает?
Я ждала «это хорошо» или «это смело». «А он знает?» Сонин вопрос оказался не про стих, а про то, что за ним.
— Нет, а зачем?
Соня положила телефон на стол. Взяла ткань. Опустила лапку. Машинка застрекотала.
Она ничего не добавила. Не сказала «читай» и не сказала «не читай». Спросила, услышала, вернулась к шитью. И от этого стало тяжко, чем если бы она сказала всё остальное. Потому что она оставила выбор мне. Я сидела ещё двадцать минут и пила кофе. Доедала шарлотку. Смотрела, как Соня шьёт. Потом взяла ручку. Открыла чистую страницу. Написала:
«1.» И ниже — медленно, строчка за строчкой — начала переписывать. В блокнот из телефона. От руки, синей обкусанной ручкой, кривым почерком. Первый стих. Горечь, парфюм, лодка, водопад.
«2.» Второй. Балкон. Вино. Рука вывела «голая» а шея стала горячей когда я подумала как про это читать. Дописала. «…когда приходишь ко мне в кровать.» Точка.
Закрыла блокнот.
— Маш, — сказала Соня. — Забери остальную шарлотку. У меня от яблок изжога.
— С каких пор?
— Всегда. Ты опять забыла.
Может, забываю. Или Соня уже поела и хочет, чтобы мне досталось. Забрала кусок, один оставила ей.
— Спасибо, — сказала я у двери.
Она прикольно хмыкнула и я вышла.
На улице шёл снег — мелкий, сухой, ложился на рукав и не таял. Я шла домой по проспекту. Мимо парикмахерской — свет, чей-то затылок в зеркале. Мимо аптеки с дурацким зелёным тусклым крестом.
Достала телефон. Два символа: "выбрала стихи. старые, которые ночью пишу. соня спросила знает ли он, сказала нет"
Убрала телефон. На светофоре нажала кнопку «ЖДИТЕ». Стояла. Ждала. Телефон мигнул: "а ты хочешь чтобы знал?"
Я смотрела на экран. Кто-то задел плечом — я не обернулась. Не ответила. Убрала телефон в карман.
Дорога до дома — семь минут. Я шла и думала: если прочитаю — он может узнать. Если не прочитаю — никто не узнает. Кроме меня. И Сони. И двух символов. И папки с чёрным сердцем, которая будет лежать в телефоне и пульсировать.
Снег сыпался. Ложился на рукав и не таял.