Пять

Понедельник. Проснулась и не поняла, спала ли. Бывает так: лежишь с закрытыми глазами шесть часов, а потом встаёшь и в теле ничего не изменилось, та же тяжесть, те же руки. Может, сон — это когда ты не помнишь, что не спала. Тогда я спала.
Парень ушёл рано, дверь хлопнула, я слышала сквозь что-то — сквозь подушку, сквозь блокнот под подушкой, сквозь стихи внутри блокнота. Он ушёл и квартира стала моей, и от этого стало не легче, а просторнее, и в этом просторе я лежала и смотрела в потолок и не могла встать.
Живот. Тот же кулак. Сегодня крепче — как будто внутри кто-то сел и не собирается двигаться. Я положила ладонь под рёбра — жест, которому не помню, когда научилась. Может, в восьмом классе, когда потемнело в глазах на линейке и я присела, делая вид, что завязываю шнурок, а шнурков не было. С тех пор рука сама находит это место, как язык находит больной зуб.
Встала. Чайник. Кофе. Две ложки. Мама написала: `Машенька доброе утро` и смайлик с солнцем. Солнца не было — за окном серое, плотное, можно дотянуться и потрогать. Я написала: `привет мам` и убрала телефон. Потом достала. Написала: `всё ок`. Убрала. Потом достала. Дописала: `завтра занята вечером`. Отправила. Убрала. Достала. Перечитала. Убрала.
Мама ответила: `ну ладно. поешь`
Я не поем. Ничего не лезет.
Достала книгу Веры. Ту, которая лежала в кармане куртки с первого дня и которую я ни разу не открыла. Тонкая, мягкая обложка, незнакомое имя, короткое название из двух слов. Открыла на случайной странице. Три предложения: женщина стоит в магазине и не может выбрать хлеб. Не потому что хлеба много, а потому что она забыла, какой любит. Стоит и смотрит на полку, и полка смотрит на неё.
Я прочитала три раза. Закрыла книгу и положила на грудь, корешком вверх. Лежала и дышала. Книга поднималась и опускалась вместе с рёбрами.
Мне нужно выйти из дома. Если я останусь — буду лежать весь день и листать телефон и не заметить, как день пройдёт мимо, а я буду где-то в другом месте, в том месте, где нет ни времени, ни тела, только экран и палец, палец и экран.
Оделась. Куртка, шарф, шапка. Блокнот в карман — рука сама, я не решала. Книгу Веры — в другой карман. Куртка тяжёлая, скособочилась. Ключи. Дверь.
++++
На улице было минус что-то, я не проверяла. Холод не острый, а тупой — давит со всех сторон одновременно, как когда долго держишь что-то тяжёлое и ещё болит, но уже утомляет. Снег под ногами не свежий: серый, утоптанный с песком и крошкой, которую коммунальщики сыпят на лёд, некрасивый снег, уродский, городской.
Я пошла в сторону набережной, потому что ни разу не ходила туда зимой, а сегодня мне нужно было место, где я раньше не была в этом состоянии. Новое место для старого чувства — может, оно там будет выглядеть иначе. Через парк — тот же, но днём другой: кричащие дети на горке, женщина с коляской, мужик с лопатой чистит дорожку скрежет об асфальт бесит, и пар от его дыхания как от паровоза. Я прошла мимо и он посмотрел на меня, я подумала: он видит девушку в куртке и шапке, обычную, и ему от меня ничего не нужно, и мне от него, и это самые честные отношения в моей жизни на данный момент. Но всё равно почему-то злюсь.
Церковь Знамения, повернуть, дальше прямо. Я повернула. Улица спускалась к воде, и я чувствовала это шуршание в суставах ног, и ветер стал другим — влажным и резким. Волга пахнет зимой иначе, чем летом. Летом — тиной и рыбой и чем-то живым. Зимой — железом. Как кровь, если лизнуть порез. Может, это не Волга пахнет, а мои губы обветрились и потрескались.
Набережная.
Я остановилась у парапета. Руки положила на перила — обледеневшие, через перчатки не сразу это доходит, но через минуту пальцы одеревенели. Перчатки, кстати, нашлись — в кармане куртки, под блокнотом, я их туда засунула и забыла, а потом решила, что потеряла, а они были здесь, рядом, всё это время. Со мной так бывает: ищу, злюсь, а вещь лежит в кармане и ждёт.
Волга не замёрзла и по ней шёл буксир с красным огнём на корме. Медленно и уверенно, как человек, который знает, куда идёт. Я стояла и смотрела, как он уходит, и думала: вот кто-то едет. А я стою.
На набережной — никого. Фонари, лавочки, парапет. Ветер с реки бил в лицо, и я щурилась и чувствовала, как слёзы текут — не от эмоций, от ветра, но попробуй объясни это своему горлу, которое тут же решило, что мы плачем.
Далеко — мост. Через Волгу, большой, с огнями. Я видела его сто раз, но сегодня он выглядел иначе — как дверь, которая открыта, но ты стоишь на пороге и не входишь. По мосту ехали машины, маленькие отсюда, с фарами. Каждая — куда-то. У каждой — маршрут. У меня маршрута нет. Я стою на набережной в понедельник днём и смотрю на мост и на буксир и на чёрную воду, и у меня завтра вечер стихов, и послезавтра — смена в табачке, и через неделю — то же самое, и через месяц, и это нормально, это жизнь, это то, как живут люди, просто я сегодня не умею быть этими людьми.
Я села на лавочку. Холодная — металл через джинсы, сразу, без предупреждения. Достала блокнот. Открыла на стихах — тех, переписанных от руки, синей ручкой. Перечитала. Вчера они были настоящие. Сегодня — чужие. Слова стояли на месте, но смысл куда-то ушёл, как вода из ванны — медленно, без звука.
Прочитала вслух. Шёпотом, для Волги.
«Я простыла, кашляю, тебе всё равно.»
Голос утренний, с хрипом. Слова вышли и повисли между мной и водой. Ветер их забрал. Никто не слышал. Даже буксир уже ушёл.
«Но любишь, как пахнут волосы, когда приходишь ко мне в кровать.»
В горле и во рту очень быстро стало сухо.
Закрыла блокнот. Сидела.
++++
Мимо прошла женщина с собакой — маленькой, в красном комбинезоне. Собака, не женщина. Хотя может и женщина тоже — я не разглядывала, я смотрела на воду. Собака тянулась к парапету, нюхала лёд, женщина дёргала поводок терпеливо, как человек, который делает это каждый день по три раза и давно перестал торопить.
Я придумала ей квартиру на набережной — третий этаж, окна на Волгу, кошка кроме собаки, муж который уехал или умер, и она гуляет с собакой утром и вечером и между прогулками пьёт чай и смотрит на воду, и вода каждый день другая, и от этого ей не скучно. Хорошая жизнь. Тихая. Без вечеров стихов и без блокнотов под подушкой.
Потом я придумала другой вариант: она тоже пишет. Не стихи — прозу. Или письма кому-то, кто не отвечает. Или список покупок, который каждый раз превращается в что-то другое, потому что между «молоко» и «хлеб» вдруг лезет «а помнишь, как мы» — и список летит к чёрту.
Она прошла. Я осталась.
Телефон в кармане — я его чувствовала, тёплый от тела, и хотелось достать и написать кому-нибудь, потому что когда сидишь одна на лавочке у реки зимой и молчишь, внутри начинает нарастать что-то, чему я не знаю названия, не тревога и не грусть, а просто — много, слишком много тишины, и хочется разбить её хотя бы одним словом.
Не достала. Сидела.
Голубь сел на парапет рядом со мной. Серый и помятый, с одним глазом — второй то ли закрыт, то ли нет. Он посмотрел на меня одним глазом и я посмотрела на него двумя, и вот я уже не одна, и я подумала, что если бы кто-то сейчас проходил мимо, он бы увидел девушку и голубя на лавочке у Волги, и придумал бы нам историю, как я придумываю прохожим, и в его версии я была бы кем-то другим — счастливой или несчастной или просто задумчивой — и все три версии были бы враньём, и все три — правдой.
Голубь улетел. Без предупреждения, без прощания. Сука.
Я встала. Ноги замёрзли, пальцев в ботинках не чувствовала. Пошла обратно — вверх по улице, к церкви, к проспекту. Ветер в спину теперь, и от этого легче, как будто кто-то подталкивает: иди, иди, нечего тут.
У кофейни «Кофеин» — той, на Апрельской, с бирюзовыми буквами — я остановилась. Через стекло: столики, люди, свет. Тепло оттуда шло, я чувствовала его лицом. Здесь я читала стихи до ковида. На помосте, в микрофон, орала: «Я для тебя сплошное испытание!» — и кто-то засмеялся. Тогда у меня были розовые волосы и уверенность, которая теперь кажется чужой, как одежда из которой выросла.
Я не зашла. Пошла дальше.
На проспекте у остановки — ларёк с шаурмой, запах мяса и дрожжей, мужик за стойкой резал лук и плакал. Я подумала — от лука или от жизни. Хотела купить шаурму, но кошелёк в рюкзаке, а рюкзак дома. В карманах — блокнот, книга Веры, перчатки, ключи, телефон и семнадцать рублей мелочью. На шаурму не хватит. Можно на автобус, если без пересадки.
Я пошла пешком.
++++
Мимо табачки. Моя афиша в витрине — лицо на тёмном стекле. Вчера я её повесила, а сейчас прохожу мимо, и это странно — видеть себя в месте, где тебя нет. Девушка в витрине смотрела на проспект и ждала кого-то. Может, меня. Может, никого.
Мимо «1000 мелочей» — гирлянда мигала. Мимо аптеки — крест горел тускло. Мимо парикмахерской — свет, зеркала, кто-то сидит. Моя афиша у зеркала — я заглянула, увидела: висит. Рядом с отражением женщины, которой сушат волосы. Она смотрит на себя и не видит мою афишу. Или видит и не замечает. Или заметила и забыла. Город принимает молча. Не хвалит, не ругает. Просто — висишь, ну виси.
У дома я замедлила шаг. Не сразу поняла, что замедлила — ноги сами. Мозг знает, что дома — парень, тишина, которая не тишина, а ожидание. «Ты где была» или, хуже, ничего.
Зашла в подъезд. Запах — сырость, кошачий корм, жизнь, которая варится на медленном огне. Поднялась на свой этаж. Дверь. Ключ. Коридор.
Парень на кухне, телефон, пиво. Телевизор без звука.
— Привет, Машенька. Ходила куда?
— Гуляла.
Ложь легла привычно. Как плед.
Я прошла в комнату, легла на кровать, закрыла глаза. Блокнот под подушкой — я его чувствовала затылком. Книга Веры в кармане куртки, которая висит в коридоре. Афиши по всему городу — на стекле книжной, у зеркала в парикмахерской, на доске на вокзале, в витрине табачки, между «куплю гараж» и «отдам котят». Моё лицо — везде и нигде. Я здесь, на кровати, а она — та, на афише — там, на стенах, и завтра люди будут смотреть на неё и думать: вот, поэтесса, придёт и прочитает что-нибудь красивое. А поэтесса лежит лицом в подушку и у неё семнадцать рублей в кармане и тупая боль в животе.
Телефон. Два символа. Я написала: "сегодня ходила на набережную первый раз зимой. волга не замёрзла. по ней шёл буксир. я читала ему стихи шёпотом. он не оценил и уплыл"
Отправила. Го.
Через несколько минут: "может он не расслышал. завтра прочитаешь громче"
Я улыбнулась. Не всегда мне его сообщения нравятся.
До завтра — часов пятнадцать. Мне нужно поспать, почистить зубы, выпить кофе, одеться, дойти до книжной, расставить стулья, встать перед людьми и сказать: «Я простыла, кашляю, тебе всё равно.»
Пятнадцать часов.
Я закрыла глаза. Считала вдохи. Раз. Два. Три. Сбилась. Начала заново. Раз. Два.
Уснула. Кажется.