Шесть

Я пришла за два часа. Телефон показывал 16:32, а вечер в шесть, но руки тряслись с утра и дома сидеть я больше не могла — ходила кухня-коридор-комната-кухня, мыла посуду, перекладывала вещи в шкафу, нашла старую резинку для волос, потеряла, нашла, надела на запястье — тугая, врезается. Руки искали дело. Тело не хотело останавливаться. Если остановлюсь — подумаю. Если подумаю — не выйду.
Вышла.
По проспекту — быстро, почти бегом. Фонари уже горели, хотя четыре часа. Мимо аптеки, мимо парикмахерской, мимо табачки — моя афиша в витрине, лицо на тёмном стекле, я не остановилась. Мимо «1000 мелочей» — гирлянда мигала. Всё знакомое, всё на месте, весь проспект как чётки, бусина за бусиной, и я перебираю их ногами.
Книжная. Свет внутри. Дверь открыта.
Вера за стойкой что-то печатала на ноутбуке. Кошка на подоконнике, на стопке книг.
— Рано, — сказала Вера, не поднимая головы.
— Я знаю.
— Стулья в подсобке. Шесть штук. Можешь начать.
Она не спросила «как ты» и не сказала «не волнуйся». Дала задачу. Я была благодарна так, что чуть не сказала вслух, но Вера от благодарности морщится, я уже заметила.
Подсобка пахла картоном и пылью. Стулья складные, металлические, холодные. Я вытащила первый — тяжёлый, лязгнул, разложила, поставила. Второй. Третий. Руки были заняты и голова приглушилась — не замолчала, но стала тише, как радио в соседней комнате. Четвёртый. Пятый. Шестой.
Шесть стульев полукругом, перед ними — пространство. Моё пространство. Размером с ковёр в маминой гостиной, и от этой мысли одновременно смешно и тошно.
— Может, восемь?
Вера подняла голову, посмотрела на стулья, на комнату, на меня.
— Поставь восемь. Лишние уберём.
Вытащила ещё два. Восемь стульев. Если придут восемь человек — это много или мало? В клубе восемь — катастрофа. В книжной лавке во вторник вечером — может, аншлаг. Я не умею считать такие вещи. Я вообще не умею считать — в школе по математике три, и то потому что учительница жалела. Или не жалела, а ей было всё равно.
Вера вышла из-за стойки и поправила крайний стул — сдвинула на ладонь влево.
— Так ровнее.
Я бы не заметила. Но Вера заметила, и стул встал правильно, и весь полукруг стал выглядеть настоящим.
++++
Аня пришла в пять. С рюкзаком, из которого торчал провод, и с бумажным стаканом кофе, который поставила на подоконник рядом с кошкой. Кошка понюхала стакан и отвернулась.
— Колонку принесла. Маленькую, но хватит.
Достала — чёрную, круглую, похожую на шайбу. Подключила к телефону, включила что-то тихое, без слов. Звук заполнил комнату — не громко, а как воздух, который стал плотнее. Я почувствовала его кожей на руках.
— Маш, ты поела?
— Да.
Не ела с утра. С утра пила кофе, потом ещё кофе, потом энергетик — парень оставил на столе, я взяла, хотя обычно не пью, но руки тряслись с шести утра и мне показалось, что кофеин поможет. Не помог. Стало хуже. Внутри — отжим на максимальных оборотах.
Аня посмотрела на меня тем взглядом — чуть дальше, чуть за.
— Я тебе сэндвич взяла. В рюкзаке.
Она не спросила, врала ли я. Достала сэндвич — в плёнке, треугольный, что-то зелёное внутри — и положила рядом с кофе. Кошка понюхала и сэндвич.
Откусила. Рукола и что-то солёное, наверное, соус песто. Жевала и думала: через час я буду стоять перед людьми и читать про то, как курю голая на балконе. Кто-то сверху нажимает кнопки, и я не понимаю, куда иду, но иду.
++++
Соня пришла без пятнадцати шесть. Тихо — я повернулась и она уже сидела на крайнем стуле, в углу, в куртке. Как будто была здесь всегда. У Сони так: она не входит в комнату, а появляется, и ты не замечаешь момент.
Она кивнула мне. Я кивнула ей. Всё. Мне стало спокойнее на полградуса. Руки перестали трястись. Или я перестала замечать.
++++
Без десяти шесть начали заходить. Первой — женщина лет сорока, в пальто, с сумкой. Посмотрела на стулья, на меня. Я улыбнулась. Она села — просто, как в поликлинике.
Потом парень. Моего возраста, в очках, с рюкзаком. Сел за женщиной, как будто прятался.
Потом ещё. И ещё. Каждый раз, когда дверь открывалась, внутри что-то сжималось — не живот, выше, в груди, сердце пыталось стать меньше, чтобы его не нашли.
Аня подошла.
— Человек десять. Может, двенадцать.
— Не считай.
— Маш, ты готова?
В кармане джинсов — блокнот. Тот самый, чёрный, из «1000 мелочей», со стихами от руки. Я знала их наизусть. Но блокнот — это якорь, бумага в руках, чтобы пальцы не летали.
— Да.
++++
Вера выключила верхний свет. Оставила лампу у стойки и лампу на полке — тёплый, жёлтый, лица мягче, книги на полках выглядели так, как будто тоже пришли послушать. Аня выключила музыку.
Вера сказала — коротко, без введения:
— Вечер стихов. Маша.
Два слова обо мне — имя и тишина после. Ни фамилии, ни «молодая поэтесса». Просто — Маша. Как будто этого достаточно.
Я вышла. Из тени, в свет. Встала перед людьми. Лица расплывались — не потому что плакала, а потому что глаза не хотели фокусироваться, зрение решило, что ему проще не видеть.
Достала блокнот. Открыла на закладке — скрепка, согнутая в букву. Страница с синими кривыми строчками. Мой почерк.
Руки тряслись. Блокнот дрожал. Я прижала его к бедру — сильно, чтобы почувствовать кость через бумагу через ткань — и руки стали тише.
Первая строчка. Я знала каждое слово, каждую запятую, каждый выдох между строк. Я писала это ночью, шёпотом, пока он спал. Переписала от руки у Сони под звук машинки. Носила в кармане четыре дня.
Я открыла рот.
Голос вышел — тихий, тоньше, чем хотела. Я слышала себя как со стороны. Голос дрожал, но не ломался. Держался, как стул на неровном полу — качается, но стоит.
++++
во рту — горько,
на душе гадко,
купила парфюм
приторно-сладкий.
слышатся нотки горя,
совсем отчаялась.
в твоих глазах вижу море,
по волнам лодка качается.

в ней сидят двое,
прямо как мы, правда?
и курят, и спорят
в предчувствии водопада.
снова перестаралась,
снова смеюсь невпопад,
приторно улыбаюсь:
— чувствуешь мой аромат?
++++
Тишина. Секунда. Я подумала: плохо. Потом — хлопки. Негромкие, как дождь по подоконнику. Парень в очках хлопал, прижимая руки к коленям, стесняясь звука собственных ладоней.
Я перевернула страницу.
Второй стих. Тот. Голос опустился куда-то вниз, в живот, и шёл оттуда, и я его не контролировала.
++++
я простыла, кашляю,
тебе все равно,
потому что ты
беспечен и молод,
а я пью сухое коробочное вино,
и курю на балконе
голая
в холод.
++++
Я сказала «голая» перед людьми. В книжной лавке. Во вторник вечером. И ничего не случилось. Стены не рухнули. Никто не засмеялся. Я сказала «голая», и слово повисло в воздухе, и оно было — моим.
++++
где-то там, на верёвке, бельё сохнет,
я готовлю овсянку,
это мой быт.
можешь выстрелить,
если рука не дрогнет,
но я-то знаю —
она дрожит.
я не верю в чёрно-белые полосы.
говоришь, что тебе на меня плевать,
но любишь, как пахнут волосы,
когда приходишь
ко мне
в кровать.
++++
Последнее слово. Точка. Рот закрылся. Блокнот в руках. Тишина.
Полная, как стакан, налитый до края.
Потом — хлопки. Громче. Или мне показалось. Женщина в пальто хлопала с приоткрытым ртом — не от потрясения, просто она так дышит. Парень в очках ритмично кивал.
Я отошла от центра, прислонилась к полке. Кто-то подошёл и сказал что-то — кажется, «спасибо» или «это было круто». Я кивала и улыбалась автоматически, как за кассой в табачке: спасибо за покупку.
Аня с цитрусовым объятием сказала что-то на ухо, а я опять не расслышала, в ушах ещё шумело.
Соня один раз кивнула медленно из угла. Тот же кивок, что когда откусила шарлотку и сказала «круто, Маш». Мне от неё и этого хватает.
Вера подошла последней, взяла стакан и ушла за стойку. Потом обернулась — хотела что-то сказать, я видела, как она открыла рот, — но я уже натягивала куртку, потому что внутри включилось знакомое: нужно уйти прямо сейчас, пока всё не испортилось и я не сказала лишнее, пока вечер не стал тем, чем он на самом деле был — несколько человек в магазине и я с блокнотом.
— Маш, подожди, — сказала Вера.
— Мне надо, извини. Спасибо, Вер. Правда.
Дверь закрылась.
++++
На улице — снег и тишина. Фонарь у двери горел вполсилы. Афиша — моё лицо, мокрые волосы, рукописный шрифт. Я посмотрела на неё. Девушка на афише ещё не знала, каково это. А я уже знала. И не могла ей рассказать.
Я не пошла домой.
Пошла к набережной. Вниз по улице, мимо церкви, мимо парка — фонари через один, темнота между ними. Ветер с Волги ударил в лицо раньше, чем я увидела воду — холодный, мокрый, пахнущий железом.
Набережная. Парапет. Руки на перила — обледеневшие, через перчатки. Волга — чёрная, без огней сегодня, буксира нет. Лёд у берега, а дальше — темнота и вода, и на той стороне что-то горит, далёкое, может деревня, может завод, может мне кажется.
Я стояла и дышала. Вдох — выдох — пар. Вдох — выдох — пар. Рёбра двигались, лёгкие работали, сердце стучало. Тело делало своё, как всегда, без моего участия. Надёжное тело. Даже когда я его не замечаю — оно дышит.
Я прочитала стихи. Перед людьми. В книжной лавке. Во вторник вечером. И ничего не рухнуло. Никто не умер. Город N стоит, Волга течёт, фонари горят через один. Я стою на набережной и чувствую холод на лице и это хорошо, потому что я чувствую.
Достала телефон. Два символа.
`сделала. прочитала оба. запнулась на втором. ну как запнулась — вспоминала. соня кивнула. вера сказала нормально. аня обняла. парень не пришёл`
Отправила. Не убрала телефон — стояла с ним в руке, экран светился в темноте, и я смотрела на Волгу и ждала.
Телефон мигнул.
`ты не запнулась. ты вспоминала. это разное`
Я прочитала и засмеялась. Вслух, одна, на набережной, в темноте. Засмеялась — и от этого пар изо рта стал гуще, и ветер унёс его над водой.
Он не был там. Не слышал. Он в другом городе, в другой погоде. Но сказал то, что сказал.
Телефон мигнул снова. Лиза: `ты где? мы у Севы. приезжай`
Я посмотрела на экран. У Севы. Вписка. Люди, музыка, голоса. Не дом. Не парень на диване. Не тишина, в которой нужно лежать и думать.
Посмотрела на Волгу. На мост с огнями. На далёкий берег, который может деревня, может завод, может мне кажется.
Написала Лизе: `адрес скинь`
Убрала телефон. Пошла от набережной вверх по улице. Шаг, ещё шаг, ещё. Снег скрипел. Город N делал вид, что ничего не произошло.
Но произошло. Я это знала. Город — нет. И это нормально. Мы с ним давно так живём.