Семь

Я не помню, когда вернулась от Севы. Помню: чья-то кухня, чей-то кот, Лиза смеялась так, что запрокинула голову и видно было пломбу на верхнем зубе. Помню запах — чужая еда, чужой табак, чужое тепло. Помню, что я сидела на подоконнике и болтала ногами и мне было нормально, впервые за неделю — нормально, настоящее, без крышки.
Потом провал. Такси, лестница, дверь. Парень спал, телевизор работал без звука — мелькание по стенам, тени. Я легла в одежде и уснула мгновенно, и проснулась с ощущением, что спала минут двадцать, а прошла ночь.
Утро. Серое. Его нет. То есть его вещи есть — кружка на подоконнике, кроссовки в углу, куртка на крючке, зарядка на столе — а его нет. Тишина в квартире была другая. Когда человек есть, даже спящий, тишина одна. Когда нет — другая. Я эту разницу чувствую, хотя может придумываю.
Встала. Ноги чужие, голова тяжёлая. Кухня. Чайник. Кофе. На столе — его тарелка, крошки, вилка. Он ел и ушёл. Не помыл. Я стояла и смотрела на тарелку, и в голове тихо стучало: помой. Не мой. Помой. Не мой. Это его тарелка, его крошки, пусть сам. Но если я не помою — она будет стоять, и я буду на неё смотреть, и от этого будет хуже, чем от мытья.
Помыла. Вытерла руки о футболку.
Телефон. Ничего от него. Мама: `Машенька, позвони когда сможешь`. Аня — молчит. Соня — молчит. Два символа — тишина.
Я открыла его чат. Последнее сообщение — от него, позавчера: `буду поздно`. Два слова. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри начинает скрести. Не злость. Не обида. То самое — без имени, которое поднимается из живота в горло и садится там, и ты ходишь с ним целый день, и оно не уходит, и ты к нему привыкаешь, и это страшнее, чем если бы оно болело.
Я не написала ему. Закрыла чат. Открыла. Закрыла. Телефон нагрелся.
++++
День прошёл мимо. Я сидела на диване и листала телефон — картинки, лица, еда, цитаты, реклама, лица — и не заметила, как стало темно. Подняла глаза — за окном ничего, фонарь во дворе, снег. Шесть вечера. Четыре часа прошли, а я была где-то в другом месте — в том, где нет ни тела, ни времени, только палец и экран.
Включила приставку. Руки сами нашли пульт, нашли эмулятор, нашли Still Road. «New Game» — потому что старое сохранение сломалось ещё в ковид, и я с тех пор не играла, а теперь зачем-то снова. Персонаж появился в начале дороги — пиксельный, маленький, стоит и ждёт. Я нажала вправо, он пошёл, трава по пояс, деревья мимо. Он всегда в центре экрана. Я — на диване, в той же одежде что вчера, носки с дыркой на большом пальце левой ноги.
Его кружка на подоконнике. Синяя, с отбитой ручкой. Он три месяца говорил починит, приклеит. Внутри засохший чай, пакетик прилип ко дну. Я смотрела на кружку и нажимала вправо, и персонаж шёл, и кружка стояла, и пакетик прилип, и кроссовки в углу — одна нормально, другая завалилась набок — и под столиком две банки, старые, он собирался выбросить.
Персонаж упёрся в край экрана. Я не нажимала кнопку уже несколько минут — просто держала джойстик и смотрела в никуда. Левая рука затекла, пальцы как не мои. Переложила джойстик. Нажала вправо. Он пошёл.
++++
Он позвонил в 21:23.
Я знаю точно, потому что смотрела на экран и запомнила цифры — они встали в голове как дата. 21:23. Двадцать первое, двадцать третье. Я взяла трубку и встала у окна. Двор, фонарь, лавочки. Голос держала — не знаю как, но держала, ровно.
Спросила про вчера. Он сказал — ничего такого. Я спросила — а что «такого» бывает. Он сказал — Маш, не начинай. Я сказала — я не начинаю, я спрашиваю. Он замолчал. Я слышала его дыхание, или мне казалось.
Потом я спросила то, что не собиралась. Оно само вылезло, как таракан из-под шкафа — вдруг, без предупреждения, и не запихнёшь обратно:
— Ты вообще любил когда-нибудь? В этих отношениях. Любил?
Тишина. Долгая. Такая, в которой слышно, как батарея щёлкает.
— Не буду отвечать.
Не «нет». Не «да». Не буду отвечать.
Я ещё несколько секунд стояла с телефоном у уха. Может, он уже отключился. Может, я слушала тишину в трубке и думала, что это его дыхание. Сказала «ладно» и нажала отбой.
++++
Кухня. Свет — лампочка без абажура, жёлтый, жёсткий. Его тарелка, которую я помыла утром, стоит на сушилке, чистая, блестит. Аптечка над холодильником. Я открыла — не помню как подошла, просто стояла и смотрела на полки. Корвалол на второй. Накапала в стакан воды, считала вслух шёпотом — раз, два, три, четыре — двадцать. На упаковке написано. Это нормально. Выпила. Вкус резкий, аптечный. Во рту стало горько и холодно.
Села на табуретку. Лампочка. Потолок. Тишина — та, другая.
Взяла телефон и нажала запись голосового. Двум символам. Почему голосовое — не знаю, наверное потому что слов не было, а звук был, я могла говорить. Говорила что-то — про звонок, про «не буду отвечать», про корвалол. В середине голос сломался — не планировала, просто сломался — и я не остановила запись. Досказала. Отправила.
Положила телефон на стол. Руки на коленях. Ноги на полу. Тело на табуретке. Всё на месте.
Он ответил не сразу. Написал — коротко, из своего: что сам знает это, что корвалол — осторожно, слезть потом тяжело. Без лекций. Я написала `я чуть чуть` и убрала телефон.
++++
За окном шёл снег. Мелкий, прилипал к стеклу и не таял. Я смотрела, как накапливается по краям рамы, и его банки стояли под столиком, и зарядка на столе, и кроссовки в углу, и кружка на подоконнике с засохшим чаем, и куртка на крючке — он ушёл в другой — и вся квартира моя, вся моя, и всё его в ней.
Я встала. Пошла в ванную. Его гель для душа на полке — синий, с запахом чего-то спортивного. Бритва. Пена. Зубная щётка в стакане — его синяя, моя розовая. Две зубных щётки в одном стакане. Конкретная вещь. Конкретнее кружки, конкретнее кроссовок.
Взяла его гель, бритву, пену. Убрала в шкафчик под раковину. Не выбросила — убрала. Пусть лежат. Потом. Щётку не тронула.
Вернулась на кухню. Его банки под столиком — две, старые, он собирался выбросить. Я наклонилась, взяла обе. Выбросила в мусорное ведро.
Выпрямилась. Вот. Одно сделала.
++++
Потом — не помню в каком порядке — вышла из дома. Не одеваясь нормально — куртка поверх футболки, ботинки на босу ногу, без шапки. Подъезд — запах, лампочка, плитка. Вышла во двор. Снег сыпался на волосы, на плечи, таял на шее.
Я пошла дворами. Не к Ане, не к Соне, не к маме. Просто — дворами. Между панельками, мимо детской площадки, мимо «Магнита» с ярким светом внутри — касса, очередь, пакеты. Мимо дома с аркой. Мимо другого дома, без арки, обычного, серого, с балконами на которых висело бельё, замёрзшее и стоящее колом — чьи-то простыни, чьи-то полотенца, чья-то жизнь, вывешенная на мороз.
Я шла и не знала куда. Ноги несли. Мимо гаражей с железными воротами, одинаковых, ржавых. Мимо трансформаторной будки с надписью «не влезай» — кто-то дописал маркером «а я влез». Мимо ночного ларька, который горел жёлтым, как аквариум — внутри продавщица читала что-то, подперев щёку рукой, и мне захотелось зайти и просто постоять рядом с другим человеком, но я прошла мимо.
И вышла к школе.
Не своей. Или своей — я не уверена. Все школы в городе N одинаковые: кирпич, три этажа, забор, турники. Ночью — окна тёмные, двор пустой, снег на спортплощадке, разметку не видно. Я стояла у забора и смотрела.
Всё маленькое. Забор — мне по грудь. Турники — можно дотянуться, если встать на цыпочки. Двор — десять шагов от ворот до крыльца. Раньше казалось — огромное, бесконечное, целый мир. А теперь — десять шагов.
Мне было десять. Или девять. Я вышла из школы и пошла не домой. Не потому что обидели — просто повернула не туда. Зашла в чужой подъезд — дверь была открыта — и сидела на ступеньках. Смотрела на грязные окна. Проверяла: что будет, если выпасть из своей траектории? Ничего. Вернулась через два часа. Мир оказался больше, чем я думала. Исчезновение бывает незаметным.
Я стояла у школы и дышала. Пар изо рта. Снег на ресницах. Ботинки на босу ногу, и пальцы уже не чувствовала.
Потом повернулась и пошла. Не к школе — мимо неё, дальше, через двор, к дому, в котором жила бабушка одноклассницы, или не бабушка, или не одноклассницы, я уже не помню, может путаю, может это был другой дом, может другой двор. Подъезд — дверь приоткрыта, домофон сломан. Я зашла.
Запах. Сырость. Или краска — тут делали ремонт, стены светлее, чем я помню. Или я помню другой подъезд. Ступенька между первым и вторым этажом. Я села. Холодная, бетонная, через джинсы сразу.
Сидела.
За дверью на первом этаже кто-то смотрел телевизор — голос, смех, музыка из рекламы. Наверху — шаги, хлопнула дверь. Жизнь в подъезде, через стены, рядом, но не со мной.
Телефон в кармане куртки. Я не достала. Просто сидела, и холод от ступеньки поднимался по позвоночнику, и это было честно. Холод не говорит «перестань» и не говорит «не начинай». Просто — есть. Из всех вещей, которые были со мной этой ночью, холод вёл себя лучше всех.
Я закрыла глаза. Посчитала полоски на плитке — одна, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. Дыхание выровнялось на девятой.
Открыла глаза. Встала. Колени хрустнули. Вышла.
Шла домой. Дворами, мимо тех же панелек, мимо ларька-аквариума — продавщица всё ещё читала, та же поза, та же щека на руке, может та же страница. Мимо «Магнита» — закрылся, свет внутри тусклый, дежурный. Двор, подъезд, лифт, дверь.
Квартира. Тишина — та, другая. Его вещей стало меньше. Банки — выброшены. Гель, бритва, пена — в шкафчике. Но кружка на подоконнике. Кроссовки в углу. Зарядка на столе. Куртка на крючке.
Я подошла к кружке. Взяла. Вылила засохший чай в раковину. Помыла. Поставила обратно на подоконник.
Зачем помыла — не знаю. Не потому что хотела. Просто руки.
Легла на кровать. Блокнот под подушкой — всё ещё там. Книга Веры в кармане куртки. Телефон рядом.
Достала. Два символа. Написала:
`банки выбросила. шкаф пока нет. ходила ночью к школе и сидела в чужом подъезде. или не чужом. я уже не уверена`
Отправила. Положила телефон рядом.
Телефон мигнул:
`банки это важно`
Я фыркнула. Банки это важно. Наверное. Наверное, это и есть — сначала банки, потом шкаф, потом что-то ещё, и так пока не разберёшь всё или пока не станет можно дышать. Что случится раньше — неизвестно.
За окном светало. Не рассвет — просто серое стало чуть другим. Февраль. Фонарь во дворе погас. Снег шёл или не шёл, я не смотрела.
Я лежала и слушала тишину. Свою тишину. Ту, которая моя.