Восемь

Соня написала приедь и я приехала, то есть пришла пешком, потому что на такси денег нет, хотя есть на автобус, но я хотела идти, мне нужно было чувствовать ноги и асфальт и холод и расстояние между моей квартирой и её студией, каждый метр, чтобы к моменту когда дойду — уже немного прийти в себя. Или хотя бы вспомнить, где я.
Я была без шарлотки и новостей. Просто я.
Утро было серое и мокрое — снег шёл ночью и теперь таял на тротуарах, превращаясь в кашу, в которой отражались фонари и вывески. Февраль решил притвориться мартом на один день. Я шла по проспекту и всё было на месте — аптека, крест мигает, парикмахерская, кто-то сидит в кресле с запрокинутой головой, моют волосы, шея открытая. Табачка — моя афиша в витрине, лицо на тёмном стекле. Дата на афише прошла. Я её не сняла. Девушка в витрине всё ещё ждала вторника, который уже случился. Мы с ней разминулись — она осталась до, а я ушла в после, и между нами неделя, которая всё изменила и ничего не изменила.
Переулок. Лестница. Вторая ступенька скрипнула — привет, я тоже рада.
Соня открыла сразу. Внутри — тепло, обогреватель гудит, запах кофе и ткани. Машинка на столе, молчит пока. Рулон тёмно-зелёной ткани. Выкройки. Конверт с гербом на краю стола — тот же или другой, я не спрашиваю.
Она посмотрела на меня — коротко, как проверяет линию шва — и пошла к кофемашине.
Я прошла в угол к окну. Табуретка. За стеклом — двор, чей-то велосипед у стены, засыпанный снегом, колесо торчит. Стоит с осени. Хозяин забыл или уехал или просто оставил.
Соня поставила передо мной кружку. Настоящий кофе, горячий, запах сразу. Взяла свою, придвинула стул, села напротив. Не за машинкой — напротив. Лицом. Это значит — время есть, она не торопится, она здесь.
Молчали. Я пила кофе. Соня пила кофе. Обогреватель думал своё. Велосипед стоял под снегом.
— Он позвонил позавчера, — сказала я. Голос нормальный, не сломался.
— Знаю. Ты написала ночью. Я читала утром.
Я не помнила, что писала. Значит, писала — ночные сообщения, которые отправляешь и утром не помнишь.
— Он сказал «не буду отвечать» когда я спросила любил ли он меня.
Соня взяла кружку. Подержала. Кивнула — медленно, один раз.
Потом встала и пошла к машинке. Опустила лапку. Нажала педаль.
Тттт-тттт-тттт.
Ткань поехала под иглой. Соня вела линию — ровно, не отрывая взгляда. Нить ложилась точно. Вот как надо. Знать куда ведёшь. Видеть линию.
Я пила кофе и слушала машинку и не думала. Впервые за два дня — не думала. Просто сидела, и звук был, и кофе был, и Соня шила, и этого было ровно столько, сколько нужно.
— Сонь.
Машинка остановилась.
— Я правильно сделала?
Она смотрела на меня. Долго — дольше, чем нужно для ответа. Потом на ткань в руках. Потом обратно.
— Ты уже знаешь.
Опустила лапку. Нажала педаль. Машинка застрекотала.
++++
Да. Наверное, знаю. Голова знала с того момента, как он сказал «не буду отвечать». Это было ясно — как цифры 21:23, как двадцать капель в стакане.
Достала блокнот из сумки. Тот самый, чёрный. Открыла не на стихах — на чистой странице. Ручка синяя, обкусанная.
Написала:
что дальше
Без вопросительного знака — забыла или не захотела. Смотрела на два слова. Ответа нет. Но вопрос уже написан, и это начало разговора с собой, который ещё не начался, но уже почти.
Машинка стрекотала. Обогреватель гудел. За окном февральское утро становилось чуть светлее — или мне казалось. Велосипед стоял под снегом и никуда.
Я дописала — не стих, просто строчку, кривым почерком:
было больно и нормально одновременно и я не знаю как это называется
Закрыла блокнот.
Соня обрезала нить, вытащила ткань, посмотрела на шов — ровный, аккуратный.
— Шарлотку принесёшь? Следующий раз.
— У тебя изжога от яблок.
— Ну и что.
Я хихикнула. Тихо — как будто внутри что-то сдвинулось на полсантиметра и стало чуть свободнее. Не прошло. Полсантиметра.
++++
На улице — мокрый снег и оттепель. Я шла домой и знала, что дома — его вещи: куртка, кроссовки, зарядка, кружка. Всё это надо разобрать. Не сегодня всё. Но начать. Хотя бы открыть шкаф и посмотреть.
Я шла по проспекту, тому же, с теми же вывесками, мимо тех же окон. Аптека. Парикмахерская. Табачка. «1000 мелочей» — гирлянда мигала. Всё то же. Но я шла иначе — не замедляя шаг. Не растягивая дорогу, как жвачку. Семь минут — значит семь минут.
Дверь. Ключ. Коридор. Его куртка на крючке. Я подвинула её к стене. Пока.
Кухня. Кружка на подоконнике — чистая, я вчера помыла. Зарядка на столе. Я взяла зарядку и положила в ящик стола. Потом вытащила. Положила обратно на стол. Потом снова в ящик. Пусть там.
Комната. Шкаф. Его сторона — дверца закрыта. Я подошла. Положила ладонь на ручку. Дерево под пальцами — гладкое, тёплое.
Открыла.
Вешалки. Одежда. Что-то на полке сверху. Его свитер — серый, тот, в котором он ходил дома, с вытянутыми рукавами. Я потрогала рукав. Ткань мягкая. Пахла — им. Не парфюмом, не потом. Им. Тем запахом, который я знала три года и который теперь будет выветриваться, и через неделю это будет просто свитер, а через месяц — просто ткань.
Я убрала руку. Закрыла дверцу.
Не сегодня. Сегодня — банки, зарядка, шкафчик в ванной. Завтра — может, свитер. Может, кроссовки. Потом — остальное. По одной вещи, по одному дню. Пока не разберу или пока не станет можно дышать.
++++
Я села на кровать. Достала блокнот. Открыла — не на «что дальше», а на стихах. Тех, переписанных от руки. Которые я читала вслух, в книжной, перед людьми, во вторник. «Голая в холод.» «Когда приходишь ко мне в кровать.»
Они лежали на бумаге и были другими. Не лучше, не хуже. Просто — после. Я их прочитала вслух, и они стали не только моими. Они стали — ничьими. Общими. Как слова, которые отпустили.
Перевернула страницу. Чистая. Взяла ручку.
Я не знала, что писать. Руки знали — они уже двигались, ручка уже касалась бумаги, и буквы шли кривые, синие, мои.
не надену его рубашку.
от одной мысли — гадко.
она мне чужая, не по размеру даже,
хоть все еще пахнет сладко.
Остановилась. Перечитала. Это — новое. Не ночное, не с балкона. Дневное, с кровати, при свете. Я дописала:
с ним — плохо, без него начала рисовать.
много читаю
про одиночество.
Посмотрела на строчки. Кривые, синие. Но — мои. Сегодняшние.
Закрыла блокнот. Положила на тумбочку. Не под подушку — на тумбочку, открыто, рядом с телефоном. Прятать больше не от кого.
Достала телефон. Два символа:
`написала новый стих. первый после всего. короткий и корявый. но мой`
Убрала телефон на тумбочку, рядом с блокнотом. Два предмета. Один с ночными стихами, другой — с тем, кто слышит.
Встала. Пошла на кухню. Чайник. Кофе. Две ложки. Окно — двор, снег, фонарь который ещё не зажёгся, рано. На подоконнике — его кружка, чистая, пустая. Рядом — моя, белая, обычная. Две кружки на подоконнике. Одна скоро уедет. Другая останется.
Я взяла свою. Налила кофе. Стояла у окна и пила. Горячая. Горькая. Моя.
За окном февраль делал вид, что скоро кончится. Может, врал. Может, нет. Снег на дворовой лавочке таял — первый раз за зиму — и под ним проступала зелёная краска, облезшая, старая. Всё это время лавочка была зелёной. Просто не видно было под снегом.
Я допила кофе. Поставила кружку в раковину. Помыла. Вытерла руки.
В кармане куртки, которая висела в коридоре рядом с его курткой — книга Веры. Тонкая, в мягкой обложке. Я так и не дочитала. Там женщина стоит в магазине и не может выбрать хлеб, потому что забыла, какой любит.
Я знаю, какой кофе люблю. Растворимый, две ложки. Горький. Это немного. Но это — точно.