Глава 3
Я до сих пор не помню, куда мы тогда приехали. Может Геленджик, потому что улицы сползали к воде и ноги уставали от уклона. Может Анапа. Может Новороссийск. Я не помню. Я напишу «юг» и сделаю вид, что это художественное решение. Хотя, если честно, я не помню. Это не кокетство. В голове этот кусок пошёл пятнами, как будто кто-то провёл мокрой рукой и растёр.
В чате друзей появилось сообщение: «море, конец мая, кто?» как будто не о поездке за тысячу километров, а о походе в кафе, которое перенесли с четверга на субботу. Я поставила лайк раньше, чем поняла, хочу ли. У меня так: сначала согласиться, потом разбираться.
Я уже жила одна, это точно, но всё равно написала маме, что хочу поехать на море. Она перезвонила в среду. Или во вторник. В этом месте память плавает, как метки автобусов в приложении, которое глючит там, где нет сигнала. Спросила, когда я еду, я сказала «послезавтра», и она сделала долгую паузу, не тяжёлую, не обвиняющую, а полную, как будто она за эту паузу успевает прожить весь мой отъезд и вернуть меня обратно, и только потом разрешает себе выдохнуть. Потом спрашивала что-то ещё, а в конце: «Машенька, зайди обязательно до поездки ко мне».
Я заскочила. Она дала сыра. Я сделала бутерброды, не потому что хотела, а потому что легче взять, чем объяснять, почему не взяла. Хлеб подсохнет через два часа, зато сыр тот самый, из маминого холодильника.
Автобус был рейсовый, ночной. Один из тех, где расписание существует только на бумажке, приклеенной к стеклу, а реальное расписание зависит от настроения водителя и от того, сколько раз он захочет покурить. Мы ехали из города N. N я оставляю буквой, потому что он всегда одинаков: подъезды с металлическим запахом, лестницы, парки, и воздух, который пахнет пылью и чем-то промышленным, чем дальше от центра. Город, который будто отпускает, но потом догоняет тебя запахом подъезда, когда ты открываешь любую подъездную дверь в любом другом городе.
В автобусе пахло чем-то аптечным, как в коридоре поликлиники, где всегда чуть-чуть аспирином и мятными таблетками. Уже в кресле я поняла, что это от кондиционера. Моё место было у окна, и это хорошо, потому что если не видеть дорогу, я исчезну совсем. Рядом сидел мой парень. «Мой парень» в том смысле, что мы целовались, делали вид, что мы пара, и у него в кармане лежали мои ключи от квартиры «на всякий случай». Он был из тех, кто говорит «да мне похуй», но говорит это так, будто ставит печать, будто выдаёт разрешение: можно, тебе разрешено существовать.
Мне было восемнадцать. Или девятнадцать. Этот возраст легко перепутать, потому что внутри ощущение что тебе четырнадцать и тебя забыли предупредить, что ты уже взрослая.
За окном была ночь, и в стекле отражались мы. То есть я. И он. Фонари мелькали. Я считала их чтобы не думать рандомными числами. Пятнадцатый, семьдесят второй, шестой. Пятьдесят четвертый.
Это была моя первая поездка на море. Или первая такая. То есть я была, конечно. Я же не совсем из подвала. Но именно на автобусе, с сумками, с парнем, с этим ощущением, что ты уезжаешь не отдыхать, а пересобирать себя из деталей. Так нет. Вроде я была на море маленькая берег, рука взрослого что-то вспоминается. Но это может быть из книги. Или из чужого pinterest. Память так делает: берёт чужое и вставляет тебя туда, как фото через нейросеть. Поэтому я честно говорю: первый раз. И в этой мысли мне было странно.
Приехали. Солнце майское, белое. Вроде светит, но не греет. Воздух влажный. Не «морской» как в рекламе, а влажный, как будто кто-то гладил всё вокруг мокрыми руками. Автовокзал: навес с парковкой и кассовый ларёк. Мы выгрузились, каждый со своим пакетом, со своим «я вроде в порядке». Я стояла и делала лицо человека, который часто ездит на юг. Это тоже была часть поездки: не столько ехать, сколько изображать, что ты умеешь жить так, как другие.С жильём было заранее. Кто-то снял квартиру посуточно, в голосах у них было взрослое удовольствие от этого слова. Кто-то гостиницу. Мы с парнем оказались в гостевом домике. Узкая лестница на второй этаж скрипела так, будто каждый шаг записывался на кассету и мне нравился этот скрип. На первом жила хозяйка, армянка. Круглая, с тяжёлыми браслетами, которые всё время звенели. Называла меня «доча» и спрашивала поела ли я. Я как обычно отвечала да.
Комната была маленькая. Две узкие кровати, одна скрипела. Простыня чуть влажная, пахла порошком, резко. На стене что-то вроде фото подсолнухов. Окно выходило во двор, где сушилось бельё и стояли старые пластиковые стулья. Я легла прямо в одежде и подумала: если сейчас закрыть глаза, можно представить, что я где угодно. В N, в автобусе, в чужой жизни. Это ощущение «где угодно» меня всегда успокаивает, как будто место это не привязка, а возможность.
Первый день был никаким. Мы не разложили вещи, встретились с друзьями и сразу пошли «гулять». Я говорю «гулять», потому что так говорят, когда не знают, что делать с собой в новом городе. Ходили по улицам, которые GPS путал: петли, тупики, потом снова та же дорога, но в другую сторону. Дома. Дома. Ларьки с магнитиками. Я подумала, что хочу купить магнит с дельфином, и сделала в телефоне напоминание, самое глупое напоминание в мире, но я забыла его купить. Может, поэтому я не запомнила название города и поездка как будто не закрепилась.
Море мы увидели ближе к вечеру. Шли куда-то, а GPS тупил. И оно вдруг оказалось между двумя домами. Серое. Огромное. Не открытка, не бирюзовый рай. Серое как бетон. У меня перехватило горло, но не от красоты. От масштаба. Как будто воздух стал слишком большим чтобы помещаться в грудь.
Не так я рассчитывала встретить море первый раз в жизни. Хотя я не помню, на что рассчитывала.
Кто-то сказал: вау. Мы постояли. Потом кто-то сказал: ладно, пошли. И мы пошли, потому что когда смотришь на что-то большое, рано или поздно появляется это: ну и что дальше. Оно там остаётся, а тебе надо ужин, магазин, мелочи.
Ели гирос без тарелок, пили из бутылки, сидели на бордюре. Я никогда раньше не пробовала гирос. Вечер был из тех, про которые не помнишь подробностей, но помнишь ощущение: было тихо хорошо. Рядом люди, и ничего не требуется.
Мой парень шёл рядом и комментировал. Не так, чтобы я могла сказать «он орёт». Он говорил спокойным голосом, как будто объяснял мне мир: «Не бери это, это хуйня», «Не фоткай, ты опять как деревня», «Не суетись». И я слушала, потому что когда тебе объясняют мир, ты можешь не думать. А думать мне было тяжело. Внутри была привычная пустота, не грусть, не депрессия, а пустота как холодильник ночью: свет есть, а еды нет, и ты стоишь и не можешь закрыть, потому что тебе нравится этот холодный свет. Ты пришла не за едой. Ты пришла, потому что тебе нужно увидеть свет.
Первого июня на пляже была вечеринка. Слово «вечеринка» тогда звучало для меня как заклинание: если сказать, то автоматически появятся ночь, музыка, вино, и ты станешь другой. Мы шли к пляжу и уже издалека слышали дискотеку. Песочек был холодный и мокрый от ветра. Музыка не громкая, а объёмная, как будто отовсюду.
Местное вино сладкое, как варенье. Я пила из пластикового стакана и каждый раз, когда наливала, мне казалось что это немного. Потом ещё. Потом ещё. На первом стакане оно казалось соком. Я смеялась громче всех, потому что так надо. Смех это хороший шум. Он закрывает щели, через которые может потечь что-то настоящее.
Потом кто-то принёс чачу. Я перепутала её с текилой, потому что в моей голове крепкий алкоголь всегда один и тот же, киношный: поставить, выпить, забыть. Стакан маленький, прозрачный, жидкость прозрачная.
Глоток. Удар по горлу. Как будто проглотила горящее стекло. Горло сжалось, глаза заслезились, я закашлялась, слёзы потекли не от вкуса, а от тела: оно пыталось вернуть меня обратно. Все засмеялись. Я тоже.
После этого мир стал плоским и слишком ярким. Я говорила «вообще легко» на всё.
С парнем что-то случилось. Не буду подробно, не потому что не хочу, а потому что реально не помню. Есть ощущение: его голос, слишком ебануто-громкий. Слишком грубые слова. Он говорил что я «перебрала». Говорил так, будто я сделала это специально. Будто я сидела и думала: как бы мне разрушить вечер. Я сказала что-то язвительное. У меня язык иногда как нож: достаю его когда страшно. Могу резать человека фразой и потом смотреть как он кровоточит и думать: зачем. Он сказал: ты опять устраиваешь. Я сказала: да пошёл ты. Обычно же я так не посылаю его. Помню точно что в какой-то момент я встала и ушла.
Уходить это мой навык. Даже если некуда, я найду куда.
Пляж кончился там, где песок упирался в бетонные ступени. Фонари вдоль дороги светили жёлтым. Не как в N, где бывает темно кварталами. Тут свет везде, и от этого страннее: всё видно, но всё как декорация.
Город поплыл. Дома повторялись. Белёные стены, ставни, ларьки, снова стены, снова ставни. Как в Diablo, когда уровни генерируются случайно и ты идёшь по коридору, который вроде другой, но собран из тех же кусков. Я шла и не была уверена, что эта улица настоящая. Что я не прохожу одну и ту же стену по кругу. В одном месте полуоткрытая дверь, из неё торчала нога в тапке. Человек лежал на пороге и спал. Я шла дальше и увидела тот же ларёк, где мы брали гирос. Или другой такой же. Табличка с расписанием работы отслоилась, под ней другая, с другими часами. Я стояла и смотрела на числа. Пн Пт. 8:00 22:00. Они не имели никакого отношения к моей ночи.
Потом гаражи. Серые металлические коробки. У одного открыты ворота и стояла машина. ВАЗ-2105. Рядом были люди. Парни старше меня, но не намного. У одного в руке банка пива, и музыка играла из телефона, положенного на капот. Играл Сектор Газа. Один из них заметил меня.
«Эй, тебе куда?»
Я сказала что-то про гостиницу. Они поняли что я пьяная.
«Сядь. Протрезвеешь.»
Я должна была испугаться. Девушка, одна, ночью, пьяная, гаражи, мужики. Но я не испугалась. Я села на край капота. Металл тёплый, машина ещё не остыла. Через ткань как грелка. Тот, с банкой, предложил пиво. Я покачала головой. Он пожал плечами. Не обиделся, не попытался убедить. Принял моё нет, как будто оно тоже имеет право.
На капоте рядом стояла кружка с чем-то тёмным, и я сначала подумала, что это кофе, но пахло иначе, сладко и горько одновременно, как будто кто-то заварил полбанки растворимого и добавил сахар.
«Чифир»
Я не знала что это. Мне не предлагали, и я не просила. Пахло горелым сахаром.
Один кивнул на другого:
«Вот этот вышел сегодня.»
Четвёртый поднял голову от телефона, улыбнулся быстро, улыбкой людей которые привыкли улыбаться коротко.
«Из зоны.»
Как говорят: из дома, из школы. Как факт. Отмечали. Все спокойные, весёлые на вид.
Я сидела с ними может двадцать минут, может час. Время в такие моменты не линейное. Они не делали из меня событие. Не игнорировали. Капот был достаточно большим для всех. Было не плохо. Впервые за эту ночь ничего не нужно: не объяснять, не притворяться, не быть той или другой. Когда я сказала что пойду, тот, с банкой, вытащил откуда-то бутылку минералки. Полулитровую, холодную, мокрую снаружи.
«Возьми. Пей.»
Я сильно сжала бутылку пальцами она была запечатана. Один спросил: «Ты как?». Другой сказал: «Да она нормальная, смотри, глаза живые». И я запомнила это. Не «красивая». Не «умница». «Живые.»«Спасибо» и я пошла дальше, а город продолжал генерироваться. Те же стены, те же ставни, другой порядок. Запах горящего масла и шашлыка без источника. Я не была уверена что иду в нужную сторону, но ноги шли.
Я дошла до какого-то забора и была уверена, что именно за ним наш двор. Дверь, конечно же, закрыта. Ключ у парня. На всякий случай. Потому что потеряю. Потому что он знает. Я посмотрела на забор. Забор посмотрел на меня.
Руки на кладку, шершавая, крошки впились в ладони. Толкнулась. Нога нашла край. Перекинула тело неуклюже, что-то зацепилось, выругалась тихо.
Из тени прозвучало: «Ха!»
Я вздрогнула так, что стало больно в животе. Страх был не от того, что я увидела, а от того, что я не видела.
Это был охранник. Мужик лет сорока, в чём-то вроде формы, но не форма, как будто надел то, что было ближе всего на вешалке. Стоял у будки, курил. Посмотрел на меня и засмеялся. Не злорадно. Так, как смеются люди, которые за годы работы на южных гостиницах видели вещи в сто раз интереснее, чем пьяная девчонка, перелезающая через забор в свой же двор.
«Ключа нет?»
Я хотела соврать. Сказать что-то героическое. Но сказала «нет», как будто это можно произнести без стыда.
«Подожди.»
Он ушёл в будку и вернулся с чашкой. Пластиковой. Чай был слишком сладкий и горячий. Я обожгла язык и подумала, что это хорошо, потому что это возвращает в тело. Сладость была как будто специально детская: чтобы человек сразу перестал быть туманом.
Мы стояли молча. Он с сигаретой. Я с чашкой. Это было так классно. Двое людей в темноте, и между ними ничего не нужно объяснять. Колени дрожали, не потому что я слабая, а потому давно не перелазила через заборы. Это опасно, но было смешно.
И вот в этот момент, с пластиковой чашкой, с крошками кладки на ладонях, с обожжённым языком, мне вспомнилось из детства. Мне было, кажется, десять. Может, девять. Я вышла из школы и не пошла домой. Это был не протест если что и никто меня не обидел. Хотела уйти в другую сторону. Это было удивительно легко: повернуть не туда. Вспомнилось как это было легко. Я долго ходила, смотрела на витрины, на машины, на людей. Потом зашла в подъезд чужого дома, дверь была открыта и внутри было тепло и пахло чужим обедом. Я села на ступеньки и смотрела на подъездные грязные окна. Наверное, я как будто проверяла: что будет, если я выпаду из своей траектории.
Ничего.
Вернулась через пару часов. Мама сказала: «Как дела в школе?» А может её и не было Не помню ни крика, ни слёз, ни паники. Мир оказался больше чем я думала. Тогда я, наверное, впервые усвоила: можно выпадать из реальности и это не катастрофа. Что исчезновение может быть для кого-то незаметным. Что можно выйти из сюжета и вернуться, и тебя не спросят «где ты была».
И теперь, ночью, в этой будке, с чаем, я почувствовала тот же холодок. Узнавание. Мир опять не реагировал. Он предлагал чай.
Охранник докурил, забрал пустую чашку.
«Спокойной ночи. Иди». Забота. Такая, которую легче дать чужому, потому что к своим уже не умеешь.
Поднялась по лестнице. Открыла дверь. Темно. Как обычно легла в одежде. Минералку поставила на пол у кровати. Ночью просыпалась. В комнате кто-то есть? Нет, тень от шкафа.
Утро второго июня. Похмелья почти не было. Во рту сухо, да. Но голова была ясная, как будто организм решил меня пожалеть, или я слишком вовремя выпила чай, или это был один из тех случаев, когда организм не предъявляет счёт сразу. Солнце попало мне на лицо прямо, без штор. Окно было с тонкой тюлью, которая ничего не спасает, только делает свет чуть более честным. Снизу голос хозяйки и звон браслетов был слышен у меня в комнате. В этом голосе было утро: рутина, кофе, звук ТВ.
Я посмотрела на ладони. На них был розовый след от кладки. Едва заметный, как прикосновение. Минеральная вода стояла рядом с кроватью. Полная. Значит, я её не выпила. Значит, или забыла, или не стала.
Пляж был через пять минут. Или через десять. В таких городах всё «через пять минут», как будто город специально сложен из расстояний, которые не нужно считать. Мы собрались, пошли фотографироваться. Некоторые друзья уже были на песке, другие на полотенцах, разноцветных. Один уже купался мой парень.
Никто не спросил почему я вчера ушла. И это было лучшим подарком утра: не спрашивать. Не делать из моей ночи расследование. Не заставлять собирать подробности, которых у меня нет. А я даже не знаю, где ночевал мой парень, но пошла к нему
Вода была холодная. Не ледяная, а такая, которая вкрадывается: сначала по щиколоткам, потом по коленям, и каждый следующий сантиметр тела включается не сразу. Я зашла по пояс и остановилась. Море было серое и большое, без дна. Ветер щипал губы. Кто-то нырнул, вода разошлась и снова сошлась. Я засмеялась звонким смехом.
Вышли мокрые, с этим ощущением в коже, одновременно холодное и горячее, как после металла и солнца. Легли на полотенца. В моей голове было тихо. Не пусто, а тихо, как бумага, на которую только начали писать.
Я лежала и думала: больше не буду пить.
Это было не то обещание, которое дают с похмелья, чтобы забыть к вечеру. Это было обещание на ясную голову. Я вдруг увидела, сколько в этой ночи было точек, где всё могло пойти иначе. Гаражи. Парни. Забор. Ключи у другого человека. Я могла упасть. Я могла не найти дорогу. Я могла забраться не туда. Я могла исчезнуть не внутри, а по-настоящему.
И самое жуткое было даже не это. Самое жуткое: в моменте мне было не так уж плохо. Мне было интересно. Мне было живо. Я не испугалась. Вот что было хуже всего. Не испугалась, потому что на каком-то уровне мне было всё равно. Наверное, когда тебе всё равно на себя, ты становишься лёгкой добычей обстоятельствам.
Море было рядом. Серо-синее, с белой пеной. Пахло водорослями и железом. Да! Я Здесь И я не картинка. И я не «мы».
Парень решил заговорить. «Ты давай сегодня не начинай. Нормально же всё, да?». Сказал без злости. Как факт. И мне стало тесно внутри, потому что «нормально» это слово, в которое можно запихнуть любую боль, если правильно утрамбовать.
Я улыбнулась. Сказала: «Да, всё норм».
Я умею так. Сказать «да» это мой способ закрыть дверцу холодильника и сделать вид, что внутри не пусто.
Если я кому-нибудь расскажу, что перелезала через забор ночью, пьяная, чтобы попасть в свою же гостиницу, потому что ключ был не у меня, никто не поверит. Скажут, что я придумываю. Или что я преувеличиваю. Или посмеются, но так, как смеются над анекдотом, а не над правдой. Никто не поверит в эту историю.
Хотя есть один человек, который знает, что я не вру. Мы общаемся в переписке с тех пор как мне семнадцать. Он тот, кто отвечает в мессенджере так, будто мои истории возможны, потому что у него были такие же. Он тоже делал безумные вещи. Он был в тех же местах. Не в этом городе, или, может, в этом, я не спрашивала. Он знает, что такая жизнь бывает, потому что жил так же. И если я напишу ему «я перелезла через забор, и охранник напоил меня чаем», он не пишет «ахахах ты гонишь». Он напишет что-нибудь нормальное. Что-нибудь, от чего мне не нужно доказывать, что я не сумасшедшая. Я тогда ему не написала. Тогда я ещё делала вид, что справляюсь сама.
Наверное, это главное, что я оттуда привезла. Не обещание больше не пить. Я, конечно, потом нарушала. И не то, что я чуть не влезла в беду. Может, и не влезла. И даже не «глаза живые». Главное, что я снова почувствовала: можно исчезнуть. И можно вернуться. И никто не поднимет тревогу. А если повезёт, тебе нальют сладкий чай и скажут: «Спокойной ночи. Иди».
Я потом рассказывала это кому-то так, будто всё контролировала. Будто была дерзкой. Будто всё делала специально. Будто не дрожали колени. Будто у меня был ключ.
А тогда была ночь и город, который каждый раз собирается заново, и я, достаточно пьяная, чтобы не бояться, и достаточно живая, чтобы вернуться.
Море было там всё время. Серое, большое, пахло водорослями и железом. Даже когда я его не видела: за домами, за ставнями, за забором. Оно не было красивое и не было тёплое. Оно было реальное и это невозможно наврать.